«Ладно, ладно, — говорит она, подталкивая меня в спину, — иди, иди!»
И я скачу в зал с чучелами. Мои шаги отдаются под каменными сводами, которые поддерживаются колоннами. На Ноевом ковчеге медведи, тигры, лани, панды. Их сухая шерсть осыпается на пол. День клонится к вечеру. Облака затягивают небо, зажигаются люстры. Я подхожу ко льву. Пасть открыта. На языке пыль. Глаза тусклые. На стенах висят огромные стенды с насекомыми, пригвожденными брюшком или спиной вверх, со скрещенными лапками. Я оборачиваюсь и замечаю, что я одна — мама и бабушка остались в другом зале. Я бегу туда и прячу слезы, уткнувшись в мамино платье.
«А ты что думала? — говорит она по-французски, глядя на бабушку. — Это не животные, а только шкуры. Старые шкуры с бусинами вместо глаз».
Вернувшись домой, бабушка отвела меня в сторону, чтобы узнать, что сказала мама.
«Ничего», — солгала я. Я смотрела «Короля Льва» по телевизору и отговорилась тем, что хотела увидеть настоящего льва в музее, только боялась. Бабушка не знала Уолта Диснея. Я поставила кассету, и мы посмотрели мультфильм вместе. Так у нас появилось обыкновение смотреть мультфильмы. Впоследствии она сама включала их фоном, пока готовила еду или делала уборку в доме. Особенно она любила популярные песни, которые в конце концов стала понимать, несмотря на французские тексты.
В тот год мама увезла меня от бабушки раньше, чем предполагалось. Дедушка проводил нас до аэропорта, бабушка осталась дома, сославшись на то, что боится самолетов. Мама посещала родителей все реже и реже, на протяжении двух лет отправляла меня на каникулы одну, затем я поступила в старшую школу и лето посвящала другим занятиям. В Японию я вернулась только несколько лет спустя вместе с Матьё.
Около часа ночи меня будит шум в ванной — какая-то смесь кудахтанья и текущей воды. Я встаю и стучу в дверь. Ответа нет, и я открываю сама. Бабушка с мокрыми плечами наклоняется над умывальником. Она хотела проверить, держится ли на волосах краска, и все сошло. Она давится от смеха и делает мне знак молчать: наверху спит дедушка. Я помогаю ей сменить рубашку. Она продолжает тихонько смеяться. Я сушу ей волосы. Она замерзла. Я растираю ее кожу в пигментных пятнах, мягкую, в синих разводах. Бабушка уже не смеется, а рассматривает себя в зеркало:
— Деревенщина, — произносит она наконец.
После урока Миэко хочет отвести меня на крышу и что-то показать. На улице уже темно. Анриетта спрашивала меня, не могу ли я сегодня задержаться подольше, поскольку у нее внеплановое заседание кафедры.
Мы взбираемся по пожарным лестницам. Они открываются на площадку, покрытую вентиляционными трубами, как пиявками. Из-за стелющегося по земле дыма не видно машин, только верхняя половина зданий, на высоте фонарных столбов, вывесок, освещенных окон, как будто плавающих, словно медузы, в небе. Миэко указывает на дом напротив:
— Пчела прилетала оттуда. Это токийские пчелы. Они делают мед из вишен, потому что в городе есть только такие цветы.
Я не сразу различаю ульи, многочисленными рядами расположенные на крыше.
— Мне холодно, пойду поищу, что накинуть, — говорит Миэко, возвращаясь в дом.
Я приближаюсь к краю. Крики ворон. Сирены скорой помощи. Поднимаясь сюда, звуки глохнут. Паук ткет на перилах густую паутину, которая отсюда кажется не меньше, чем бейсбольные поля на соседних крышах с их защитными сетками.
Вдалеке один игрок. Рука застыла в воздухе в ожидании мяча, которого никто не подаст. Медленно разворачивает тело, создавая впечатление, что ему потребуются годы, чтобы вернуться в начальную позицию. Я некоторое время наблюдаю за этим одиноким игроком, повторяю его движения, копирую эту безграничную медлительность, спрашивая себя, действительно ли он играет, или мое восприятие изменено, или, может, время попало в какую-то ловушку, где все заторможено.