— Онни?
Миэко пристально смотрит на меня, держа в руках термос и два махровых полотенца. Я стою с поднятой головой, одна согнутая нога впереди, вторая сзади. Выпрямляюсь и слишком радостно восклицаю, что термос — знак уходящего лета.
— Холодает, — смеется Миэко. — Это королевский молочный чай.
Мы закутываемся в полотенца. Для меня они слишком короткие, доходят только до низа живота.
— Пчелы умирают, — говорит девочка, — потому что в городе становится все меньше деревьев. И кажется, в тот день, когда они все умрут, мы умрем тоже.
Я поворачиваюсь к ней.
— Знаешь, я тоже боюсь…
— Пчел?
— Что деревья умрут… Все. Вот почему я люблю забираться на вершины гор, туда, где их нет по природе.
— А я никогда так высоко не была, — вздыхает Миэко.
— Может быть, еще побываешь.
Мы крепче натягиваем на плечи полотенца и пьем королевский молочный чай, передавая друг другу термос. Появился лежащий серп луны. Меня каждый раз удивляет, что в Японии луна как будто спит, тогда как в Швейцарии стоит прямо. Я делюсь этим наблюдением с Миэко. Она наклоняет голову набок, чтобы увидеть светило под другим утлом.
— Ты ждешь своего отъезда? — спрашиваю я.
— Мама говорит, это ради моего будущего.
— А ты? Что думаешь ты?
— Да я не знаю, это ведь еще не скоро… Когда мы пойдем в патинко?
— Не уверена, что у нас будет время, — бормочу я.
Но потом каникулы закончатся!
Я отвечаю: посмотрим. У нее дрожит подбородок. Из опасения, что она заплачет, я непринужденным тоном замечаю:
— В детстве я мечтала заниматься разложением хлорофилла.
Девочка вопросительно смотрит на меня. Я объясняю ей, что хлорофилл помогает дышать, он для растений почти как кровь. К тому же их молекулы похожи — четыре атома, собравшихся вокруг центрального. Единственное различие состоит в том, что в хлорофилле присутствует магний, а в гемоглобине железо.
— Я думала, если человеку удастся раздробить молекулу хлорофилла, извлечь магний для трансплантации в кровь, нужно будет только подставить тело свету, чтобы организм сам производил кислород. Мне хотелось заниматься такими исследованиями. Я была убеждена, что это может стать профессией.
— Почему же ты не стала ими заниматься?
— Потом я решила, что разложением атома можно также создать атомную бомбу.
Миэко задумывается.
— А кстати, сколько тебе лет?
— Тридцать. Ну, почти.
— Тридцать! А мне десять.
— Я знаю, — с досадой отвечаю я.
— А когда у тебя день рождения?
— Скоро.
— Когда скоро?
— Двадцатого августа.
Она принимается считать на пальцах, непонятно почему придя вдруг в восторг.
Бейсболист ушел. Покинутое поле блестит в свете прожекторов, создающих искусственный день. Поднимается ветер. Сейчас можно рассмотреть разные железнодорожные станции Токио, пересеченные наземными и воздушными путями.
— Тебе не кажется, что поезда напоминают рыб? — спрашивает Миэко.
— Возможно. Некоторые из них.
— Ты знаешь, — продолжает она, — что очень давно нашу планету полностью покрывал океан? Рыбы могли плавать повсюду, даже на высоте этого здания. Поэтому мой отец и хотел, чтобы его поезда были похожи на рыб. Или на драконов. Драконы — это эволюционировавшие рыбы. — Девочка смеется. — А еще есть поезда-слизни — трамваи — или дождевые черви — метро. Но их конструировал не мой отец.
Я говорю ей, что поезда «Синкансэн» — самые быстрые в мире и она, наверно, гордится тем, что столько людей могут ездить так далеко и так быстро благодаря ее отцу. Миэко отвечает, что ненавидит отца, — он построил эти поезда, чтобы сбежать от нее и матери. Девочка встает и складывает полотенца решительными жестами, которых раньше я у нее не замечала.
— Я хочу есть, — заявляет она. — Пойдем.
Миэко хочет омлет. Ее мать закупила все необходимое. Холодильник заполнен яйцами: перепелиными, куриными, есть яичный салат, нарезанный квадратами омлет из Family Mart. Имеется даже яичница-глазунья с похожим на лампочку желтком, герметично упакованная в прозрачный пакет. Я вынимаю один омлет. Миэко качает головой — она хочет приготовить свой.
— Уверена?
На этот счет ее мать указаний мне не давала.
— Ну да, я знаю как, — говорит она, разбивая яйцо о край сковороды.
Я напряженно наблюдаю за ней. Тягучий, как струйка слюны у спящего человека, белок течет по скорлупе, потом по ее пальцам. Я не притрагиваюсь к сырым яйцам с тех пор, как наткнулась на эмбрион цыпленка. Я мну готовый омлет через упаковку. Он выглядит как губка. Когда я нажимаю, появляется желтоватая жидкость, которая исчезает, как только я убираю палец. В это время Миэко разбила уже не меньше десяти яиц и зажгла газ.