Сторонников среди академиков у Перро было очень много, можно сказать, большинство. Но и противников было тоже немало, и они, не стесняясь присутствия короля, стали стучать ногами и выкрикивать бранные слова. Больше всех неистовствовал Буало.
— Это стыд — устраивать подобные чтения, хулящие самых великих людей древности! — кричал он.
И если бы не епископ Юэ, который сидел возле Буало и время от времени останавливал его, тот непременно устроил бы скандал, как это не раз случалось в Академии. Сдерживало Буало и присутствие короля. И все же, когда чтение поэмы было закончено, он вырвался из рук Юэ, вскочил и выкрикнул: «Это позор для Академии! Ей нужна новая эмблема — стадо обезьян, которое смотрит на свое отражение в источнике с надписью: „Красивы для самих себя!“».
В самом деле, удар по «древним» был страшен: Перро низвергал авторитеты, переключал внимание людей с древности на сегодняшний день. Он отстаивал веру в нравственный прогресс и прогресс в совершенствовании человека, в развитии науки и культуры. И построено это все было на возвеличивании короля и его подвигов — больших, нежели подвиги древних царей и полководцев. Это и определило внимание короля к проблеме «древних» и «новых» и поставило его в число сторонников Перро.
Людовик одобрил поэму. При последних ее строках Перро встретился взглядом с королем, и тот ему милостиво кивнул. И это видели другие. Академики, по крайней мере большая их часть, поздравляли Перро, жали ему руку, восхищались поэмой.
В самом деле, в поэме было много новых мыслей:
— Перро доказывал, что мир не стоит на месте, культура, наука, искусство постоянно развиваются, и нельзя все время оглядываться на древние авторитеты; и сегодня много гениальных людей!
— Перро в поэме говорит об успехах техники: изобретении телескопа и микроскопа, которые открыли новые перспективы для развития естественных наук, говорит о достижениях медицины.
— То обстоятельство, что Перро с одинаковым энтузиазмом говорит в поэме о науке, литературе и искусстве, показывает, как существенно отличаются его взгляды от взглядов Буало и Расина, которые строго отгораживали область художественного творчества от остальных видов интеллектуальной деятельности. Именно эта уравнивающая оценка творческих достижений человеческого разума явится в дальнейшем одним из основных качественных отличий эстетики эпохи Просвещения.
Поэма Перро вызвала бурные обсуждения в Париже. Уже на следующий день у дома одного из сторонников Перро епископа Юэ остановился экипаж, и вышедшему на стук медного кольца слуге передали объемистый пакет для хозяина. В нем епископ нашел том древнеримского теоретика ораторского искусства Квинтилиана и вложенное в него стихотворное послание Лафонтена, в котором о поэме Перро говорилось так:
Эпиграмма Лафонтена была первой в длинном ряду полемических откликов на поэму Перро. Лонжпьер в «Рассуждении о древних» назвал Перро человеком без вкуса и авторитета. Дасье в предисловии к 4-му тому своих переводов Горация тоже обрушился на Перро: «Варвары, опустошившие с невероятной яростью Грецию и Рим и разрушившие все то, что Греция и Италия имели самого прекрасного, не были столь ужасны, как современные авторы, начинающие развенчивать древних».
По Парижу ходили едкие эпиграммы Николя Буало. Вот одна из них:
К числу приверженцев Перро принадлежал писатель, историк, философ, ученый-популяризатор Бернар Ле Бовье Ле Фонтенель, племянник знаменитого драматурга Пьера Корнеля.