Изнурительная война доводила народ до отчаяния. От голода умирало множество крестьян и горожан. Цены на продовольственные товары поднялись на небывалую высоту. Не было уже Кольбера, который мог открыто сказать королю о нищете народа. Людовика окружали подхалимы, да и сам военный министр Лувуа, вместо того чтобы останавливать боевые действия, провоцировал врагов на отчаянные ответные выпады против Франции, ибо армия Людовика не только захватывала города, но и по приказу Лувуа сжигала их, как был сожжен город Палатинат.
И был еще один человек, который разжигал честолюбие короля, — госпожа де Ментенон. Она требовала продолжения войны, ибо полководческий талант Людовика, как говорила она, позволяет Франции занять в Европе подобающее место. Когда же заходил разговор о сожжении Палатината, супруга короля добавляла: жестокости в войне неизбежны.
Военный министр Лувуа видел в госпоже Ментенон свою соперницу и вступил с ней в негласную борьбу. Однако силы были неравны. На стороне Ментенон были любовь короля и коварство женщины.
Госпожа де Ментенон, сделавшись супругой короля, пожелала показать себя во всем блеске своего величия. Не имея права носить герб своего августейшего супруга — ибо брак их был тайным и, кроме того, герб короля был гербом французского королевства — она стала носить свой собственный, на котором не было даже кордельеров (витых шнуров), обыкновенно означающих вдовство. Через восемь дней после совершения тайного бракосочетания госпоже де Ментенон была отведена квартира в Версале, рядом с комнатами, занимаемыми его величеством. В каком бы она ни была месте, она всегда старалась поместиться как можно ближе к королю. Разговор о политике и составление государственных бумаг сделались постоянным занятием министра на половине, занимаемой госпожой де Ментенон. В кабинете по обеим сторонам камина стояли два кресла — одно для нее, другое для короля, а перед столом два табурета — один для ее ридикюля, в который она клала свою работу, а второй для министра. Во время бесед госпожа де Ментенон занималась обыкновенно каким-нибудь рукоделием. Поэтому она легко могла слышать все то, что происходило между королем и министром, которые, несмотря на ее присутствие, громко разговаривали. Госпожа де Ментенон редко вмешивалась в их разговор. Когда король спрашивал ее мнение, она отвечала с большими предосторожностями, никогда не показывая виду, что интересуется делами или лицами, о которых шел разговор, ибо уже заранее переговаривалась обо всем с министром. Что касается других ее отношений, то вот они: иногда она ездила к английской королеве, с которой играла в карты (королева после английской революции жила во Франции) и, в свою очередь, принимала ее по временам у себя. Она никогда не посещала ни одной принцессы крови, ни даже самой супруги дофина. Зато и ни одна из них к ней не ездила, и если им приходилось иметь с новой королевой свидание, то разве только в дни, назначенные для аудиенций, — что было, впрочем, чрезвычайно редко. Если она желала о чем-нибудь говорить с принцессами, дочерьми короля, то посылала за ними. И так как она их звала почти всегда только для того, чтобы выразить им в чем-нибудь свое неудовольствие, то принцессы являлись к ней со страхом и обыкновенно уходили со слезами на глазах. Само собой разумеется, что этот этикет не существовал для герцога Менского, перед которым двери в королевские покои отворялись в любой час и который всегда был ласково принимаем своей прежней гувернанткой.
В скором времени все эти секретные почести показались госпоже де Ментенон недостаточными, и она пожелала действовать открыто, то есть так, чтобы все знали, какую власть и какое влияние она имеет над двором. Другими словами, она желала объявить Франции, что она — супруга короля. Герцог Менский и Боссюэ взялись выхлопотать у короля позволение обнародовать его брак с госпожой де Ментенон. Король, уступая любви одного и красноречию другого, согласился на все, о чем его просили.
Все это держалось, конечно, в секрете. Но только не от Лувуа. Он издерживал более ста тысяч франков в год за доставление ему секретов двора. Военный министр сразу же узнал о проделках госпожи де Ментенон и об обещании, которое король имел слабость ей дать.
Лувуа вызвал к себе парижского архиепископа Гарле, который присутствовал при венчании короля с фавориткой, взял у него бумаги, отправился вместе с архиепископом к королю и вошел к нему без доклада. Король отправлялся на прогулку, но, увидев Лувуа, остановился в дверях и с удивлением спросил, что заставило его прийти к нему в такой час, в который он не имел обыкновения приходить.