Три года назад Кольбер купил должность королевского секретаря и стал дворянином. Испытавший свои способности в управлении огромным хозяйством кардинала, он стремится найти им применение в масштабах всей страны — лучше всего в верхах финансового ведомства. Но место сюринтенданта финансов было занято умным и честолюбивым Николя Фуке. С ним Кольбер и повел борьбу не на жизнь, а на смерть.
А король решительно сражался с активными участниками Фронды: напуганный фрондерами в детстве, он всю жизнь боялся ее повторения. 13 января был казнен руководитель мятежных дворян, требовавших ограничения абсолютизма и созыва Генеральных штатов, Боннесон. Вместе с ним казнили и нескольких его приверженцев. Фронда истекала кровью.
Шарль с братьями Жаном и Пьером присутствовал на этой казни. Он видел, как два палача в красных колпаках и кафтанах не торопясь прошествовали к помосту. Один из палачей взялся за колесо, повернул его, и оно пронзительно завизжало. Толпа встретила этот визг веселым смехом, будто ей показали новый, очень занятный фокус. Кто-то пустил по рукам кувшин с вином, и его под дружные рукоплескания торжественно поднесли палачам. А потом на площадь въехали телеги, на которых привезли осужденных — еще сравнительно молодых людей. Боннесон с красивым нервным лицом плакал, не вытирая слез, другие обреченно озирались.
Шарль не любил бывать на Гревской площади. Ему казалось, что вся она пропитана кровью. Высокие дома, ограничивающие Гревскую площадь, фиолетово-серыми очертаниями вырисовывались на молочно-белом фоне неба, окутанного облаками. Холодные тени домов тянулись до середины площади, достигая зловещего дощатого помоста. На два-три фута выше человеческого роста, он весь был в кроваво-черных пятнах. В окнах окружающих домов виднелись головы зрителей, с нетерпением ожидавших начала представления. Из слухового окошка той самой угловой башни, откуда, по преданию, Маргарита смотрела на казнь Ла Моля и Коконаса, выглянула морщинистая старуха. На каменный крест, стоявший у спуска к реке, с большим трудом взобрался какой-то подросток и повис на нем, перекинув руки через поперечину.
…Вскоре все было кончено. Быстрее, чем хотелось толпе.
Но она еще долго не расходилась, обсуждая работу палачей. И почти никто не задумывался над несчастной судьбой молодых и красивых мужчин, которые при более удачном стечении обстоятельств могли бы принести немалую пользу отечеству. Именно об этом Шарль и сказал братьям. И они согласились с ним.
После казни горожане вернулись к будничным делам: кто в свою лавчонку, кто в кузню, кто в мясной ряд, кто в огород. Вернулись со странным спокойствием людей, для которых смерть ближнего лишь обыденное зрелище. Ибо в те времена, когда большинство детей умирало в младенчестве, а половина женщин — при родах, когда эпидемия уничтожала поголовно все взрослое население, когда редкая рана заживала и ни один шрам не зарубцовывался окончательно, когда церковь поучала свою паству непрестанно думать о смерти, а на надгробных памятниках изображались трупы, поедаемые червями, мысль о смерти была привычной, будничной, естественной; зрелище человека, испускающего дух, не было тогда, как для нас сегодня, трагическим напоминанием об общем уделе всего живого.
Позднее, когда Шарль получит большую власть, он убедит Кольбера ограничить число казней — хотя бы за счет «колдунов» и «ведьм».
Той же весной возобновились военные действия против Испании. В этой войне гибли люди, раненые стонали от боли, совершались подвиги и предательства, а в Париже едва ли не каждый день шли великолепные гулянья.
Труппа Мольера впервые выступила в Лувре перед королем. Была показана пьеса «Влюбленный доктор». С Мольером судьба сведет Шарля на долгие годы. Отношения их будут сложными, но Шарль ценил и понимал этого талантливого человека, который подарил Франции первую национальную комедию.
Большую часть времени Шарль проводит в Вири. В «Мемуарах» он напишет:
«…Я был счастлив находиться среди стольких чудесных книг! Я также начал слагать стихи, и „Портрет Ирис“ практически был моим первым произведением. Я не добился ничего выдающегося в этом жанре: ведь действительно, когда имеешь природную склонность, то и вначале получается так же хорошо, как и впоследствии, а различие состоит лишь во все большей легкости сочинения, приобретаемой со временем, то есть добиваешься того, что за неделю делаешь больше, чем раньше за два месяца. Я написал „Портрет Ирис“ в Вири и никогда не находил его настолько хорошим, как его почитали в свете, когда он появился в печати. К нам в Вири приехал господин Кино; я прочел ему это произведение, а поскольку оно ему очень понравилось, я подарил ему копию. Вернувшись в Париж, он показал его одной юной особе, в которую был влюблен и которая решила, что он сочинил это для нее. Ему было на руку оставить ее в этом заблуждении, и он не посчитал нужным разубедить ее, так что „Портрет“ обошел весь Париж под именем Кино. Мне тоже рассказали о нем; я ответил, что тоже написал „Портрет“ с тем же именем Ирис, и как только произнес первые строчки, все с удивлением обнаружили, что это и есть те самые стихи. Мне поверили на слово, а Кино оказался в затруднительном положении. Однако когда он откровенно признался, что то, что его признали автором этой пьесы, послужило на благо его сердечным делам, то это не нанесло ему никакого ущерба в обществе».