Штибер подхватил вызов:
— Именно так, господин фельдмаршал. Моя армия занимала все важнейшие позиции во Франции ещё до того, как ваш первый вооружённый солдат перешагнул французскую границу.
Он стал рассказывать, как его многочисленные агенты — немцы и подкупленные французы — ещё задолго до войны подготовляли почву для успешного вторжения германских войск во Францию. На французской территории немецкую армию встречали «свои люди», которые заблаговременно обеспечивали ей помещения и провиант и собирали подробные сведения об оборонительных мероприятиях французского командования. В тылу неприятеля штиберовские шпионы сеяли панические слухи, на фабриках и заводах всеми способами мешали производству военного снаряжения, портили ценное оборудование. Такие же агенты были размещены Штибером и в разных гражданских и военных учреждениях Франции. Взяточничество и продажность министров правительства Наполеона III сильно облегчали Штиберу осуществление его преступных планов.
— Мои люди, господин фельдмаршал, — закончил свою речь начальник прусской полиции, — хорошо поработали для того, чтобы сделать приятной вашу прогулку по французской земле.
— Однако, если бы мои войска не вторглись молниеносно во Францию, вас всех перевешали бы там без всяких церемоний, — заметил Мольтке.
— Не совсем так, господин фельдмаршал! Моя армия ведёт огромную и опасную борьбу без всякого шума и занимает позиции в самом сердце любой страны без единого выстрела. В отличие от армии солдат, моя армия не знает союзников. Она имеет только противников. Это все государства мира, независимо от того, граничат ли они с Германией или их разделяют тысячи километров. Моя армия наступает непрерывно — как во время войны, так и во время мира. И даже более энергично во время мира… — И, чтобы сильнее оттенить значение своей армии шпионов, Штибер торжественно закончил: — Прекратив войну, вы заключаете мир, а я и в мирное время продолжаю подготовлять вам почву для следующей войны.
Наступило молчание. Упоминание о следующей войне навело каждого из собеседников на мысли, которые они не решались высказать вслух. Их алчное воображение рисовало заманчивые картины будущих кровавых завоеваний.
Однако реальная действительность напоминала им о новых силах, которые всё больше влияли на ход истории. Во всех странах росла классовая сознательность рабочих, их воля к объединению для совместной борьбы. На весь мир прозвучал свободный голос парижских пролетариев, взявших свою судьбу в собственные руки.
Враги рабочих нетерпеливо и беспокойно следили за борьбой Тьера с восставшим Парижем.
— Уверены ли вы, — нарушил молчание Штибер, — что Тьер вполне справится с задачей?
— Посмотрим… — ответил Бисмарк. — Если версальским войскам не удастся полностью овладеть Парижем, мы найдём повод пустить в ход наших солдат. Если, например, кем-либо будет разгромлен дом американского посольства, где хранятся наши дипломатические архивы,[37] мы немедленно откроем огонь по Парижу. Надеюсь, вашим людям не трудно будет устроить такой разгром дома Уошберна?
Штибер наклонил голову, давая этим понять, что указание принято им к сведению, что провокация совершится вовремя.
Мольтке, в свою очередь, снова подтвердил:
— Военные действия против Парижа подготовлены так, что их можно начать в любую минуту.
Бисмарк был доволен. Ему удалось поставить французское правительство на колени, и теперь он распоряжался судьбой Франции. Ослеплённый успехами, он не понимал, что крушение Парижской коммуны, которого он ждал с таким нетерпением, всё равно не повернёт вспять колесо истории. Не видел Бисмарк и того, что далеко не все немцы разделяли с ним торжество победы.
Это была пора, когда рабочие всех стран стали понимать, что у них есть общий враг — международные империалисты, готовые объединиться и позабыть раздирающие их распри, как только народ попытается сбросить с себя ярмо. Пролетариат делал только первые шаги к международному объединению своих сил, но в немецкой рабочей среде идеи Интернационала уже начали широко распространяться. На многолюдных собраниях немецкие пролетарии протягивали французским братскую руку. Берлинская секция Интернационала заявила:
«Мы даём великий обет в том, что ни звуки труб, ни громы пушек, ни победа, ни поражение не отвратят нас от нашего общего дела объединения рабочих всех стран».
В эти великие и трагические для Парижа дни по всему миру разнеслись вещие слова:
«Бисмарк самодовольно смотрит на развалины Парижа и, вероятно, видит в них первый шаг ко всеобщему разрушению больших городов; ведь он любил мечтать об этом, когда был ещё только простым помещиком… Он самодовольно любуется трупами парижских пролетариев. Для него это не только искоренение революции, но и уничтожение Франции… он видит лишь внешнюю сторону этого громадного исторического события…