— Лучше я побуду здесь, — возразил Кри-Кри.
— Нет-нет, одна я не пойду. Ты мне потом всё расскажешь… Иди, прошу тебя!
Когда Кри-Кри вошёл во дворец, занавес ещё не был поднят. Шум голосов не утихал, пока на сцене не появился молодой рабочий. Он сделал знак, чтобы публика успокоилась, и, когда всё затихло, объявил:
— Завтра в «Клубе пролетариев», который помещается в церкви Святой Маргариты, в семь часов вечера состоится собрание членов профессионального союза рабочих газовых заводов. В порядке дня важный вопрос: об уничтожении эксплуатации рабочих хозяевами.
В публике вновь зашумели, загудели, заспорили.
Наконец поднялся занавес и на сцене появилась высокая полная женщина в белом платье с длинным шлейфом. Вокруг её талии яркой полосой обвивался широкий красный пояс.
Неистовые рукоплескания и возгласы восторга приветствовали артистку революции — Розалию Борда. Долго ей не давали начать. Со всех сторон неслись крики, просьбы, требования: «Чернь»! «Чернь»![49] Это была популярная во всём Париже песня, принёсшая громкую славу её исполнительнице.
Певица раскланялась, посылая публике приветливые улыбки, и начала низким голосом:
Есть в городе французском старом Стальное племя. Но легла Печная гарь густым загаром На мускулистые тела. Такой родится на рогоже, Как роскошь — доски чердаков…Когда певица окончила куплет, весь зал хором подхватил знакомый припев:
Вот чернь! Ну что же, И я таков!Артистка продолжала:
Поэт голодный и гонимый Слагает песню где-нибудь. Он хочет, грезя о любимой, Желудок сердцем обмануть. Он должен каждой толстой роже, Квартирный иск ему готов. Вот чернь! Ну что же, И я таков!Посреди песни певица вдруг сделала знак кому-то за кулисами. Оттуда появился федерат, держащий в руках обёрнутое вокруг древка красное знамя. Запевая последние куплеты, Борда стремительно развернула знамя и вся закуталась в его алую ткань.
Мы помним: в девяносто третьем Под «Марсельезу» деды шли, Чтоб ненавистную столетьям Смести Бастилию[50] с земли. Они на приступ шли без дрожи, Но внуки в панике от слов: «Вот чернь!» Ну что же, И я таков! Их жизнь страшна, как в преисподней; Издёвки, голод и тряпьё. И, если б Франция сегодня Дала им знамя и ружьё, Они врагам сказали б тоже: «Давайте общих бить врагов. Вот чернь! Ну что же, И я таков!»Глядя на любимую певицу, величественную в её огненно-алом наряде, публика грянула припев ещё дружнее, с ещё большим воодушевлением:
Вот чернь! Ну что же, И я таков!Обращённые к Борда лица сияли. Задрапированная в красное знамя, воодушевлённая словами песни, артистка звала своих слушателей на борьбу. Её пепельные волосы в беспорядке рассыпались по плечам, глаза блестели, протянутая к зрительному залу рука как бы указывала на невидимого врага.
Возбуждённая толпа следила за каждым её движением, готовая по первому призыву двинуться в бой.
Долго не смолкавшие аплодисменты проводили Борда, когда она спустилась с подмостков и скрылась за кулисами.
Оркестр заиграл «Марсельезу», публика и в зале и в парке многоголосым хором подхватила её боевой припева «К оружию, граждане!»
Вместе со всеми Кри-Кри восторженно аплодировал певице, вместе со всеми подпевал «Чернь» и «Марсельезу», но мысль о Гастоне не оставляла его ни на минуту.
Он пробрался через густую толпу и вышел в сад.
Мари уже давно распродала все цветы и стояла с пустой корзинкой.
— Гастона нет! — грустно сказала она, не спросив даже, что видел Кри-Кри в театре.
Не только Мари и Кри-Кри — никто из десяти тысяч собравшихся на праздник в парк Тюильри не угадал бы, какая причина задержала Гастона Клера, ибо никто не подозревал, что для народного, революционного Парижа настал последний час испытаний. Напротив, все расходились возбуждённые и ободрённые, с надеждой на победу.
Когда окончился концерт, на эстраду взошёл офицер главного штаба и торжественно провозгласил:
— Граждане! Тьер обещал вчера войти в Париж. Он не вошёл и не войдёт! Я приглашаю вас сюда в следующее воскресенье на наш второй большой концерт в пользу вдов и сирот!
В этот самый час версальские войска входили в Париж.
С утра 21 мая триста вражеских морских и осадных орудий подвергли ожесточённой бомбардировке крепостную ограду Парижа. Огонь версальских штурмовых батарей с фортов Исси, Ванв и из Булонского леса, направленный на западные укрепления, достиг небывалого напряжения. Коммунары больше не могли оставаться на этих бастионах, и командование приказало им отойти за виадук[51] окружной железной дороги, чтобы укрыться от уничтожающего огня неприятеля.