Гневными возгласами и призывом к продолжению борьбы выразили члены Коммуны свой отказ от переговоров с вражескими представителями.
Гул орудий, уже осаждавших подступы к ратуше, сопровождал горячие споры депутатов. Стены ратуши то и дело сотрясались от взрыва пороховых погребов и складов. Оставаться здесь было опасно, и депутаты решили уйти из помещения Думы.
Едва только телеги и омнибусы, нагружённые военными припасами и документами, миновали площадь, как вдруг из стрельчатых окон ратуши вырвались языки пламени. Величественное здание — свидетель бурной политической жизни Парижа со дня 18 марта — было охвачено огнём.
В мэрию одиннадцатого округа стекались остатки отрядов национальных гвардейцев из захваченных врагом районов. После короткой передышки каждый должен был избрать себе улицу, на которой ему предстояло продолжать борьбу. Командующих не было. Обстоятельства подсказывали, что надо делать. Все были объединены общим чувством негодования против версальцев.
Стойкость коммунаров и возводимые ими повсюду новые укрепления вызывали беспокойство прусского правительства.
Пруссакам были нужны деньги. Тьер обязался уплатить им контрибуцию, как только непокорный Париж будет разгромлен.
Получив сведения, что за последние два дня на улицах Парижа выросло ещё шестьсот баррикад, Бисмарк решил пустить в ход свою дипломатическую машину, чтобы помочь Тьеру овладеть столицей.
Вечером в подъезд дома номер 95 по улице Шайо вошёл хорошо одетый мужчина средних лет и попросил привратника проводить его к секретарю господина Уошберна.
— Посол ждёт вас, господин Тронсен-Дюмерсан, прошу к нему пройти, — сказал секретарь и провёл посетителя в кабинет посла Североамериканских Соединённых Штатов.
Уошберн сидел за столом, развалившись в кресле, и читал газету. Не поднимая глаз и не прекращая чтения, он сухо ответил на приветствие вошедшего.
Тронсен-Дюмерсан привык к более внимательным встречам в приёмных иностранных посольств. Несмотря на своё французское подданство, этот молодой предприимчивый человек состоял дипломатическим курьером у нескольких иностранных послов, оставшихся в Париже в дни Коммуны.
С удостоверениями, на которых красовались печати голландского, итальянского и английского посольств, Тронсен-Дюмерсан открыто и свободно разъезжал между Парижем и Версалем. Он сам правил вороным рысаком, запряжённым в роскошный экипаж.
Под видом дипломатической почты он получал для Тьера секретные донесения от сотрудников посольств, следящих за каждым шагом правительства Коммуны. Он отвозил их в Версаль, а оттуда доставлял в Париж сотни тысяч франков для расплаты со шпионами.
Тронсен-Дюмерсан встретился с американским послом не в первый раз, и ему был хорошо знаком самодовольно-высокомерный тон Уошберна в обращении с людьми. Пресмыкаясь перед власть имущими, Тронсен-Дюмерсан и сам умел быть надменным с теми, кто стоял на общественной лестнице ступенью ниже, чем он. Вот почему секретаря Тьера не смутили ни холодный приём, ни пренебрежение американского посла.
Тронсен-Дюмерсан не решался сесть без приглашения и стоял в ожидании, пока заговорит американец. Но Уошберн не торопился.
— Я пришёл по поручению господина Тьера, — начал Тронсен-Дюмерсан, тяготясь молчанием посла. — Вернее, я явился по вашему вызову.
Уошберн отложил газету в сторону и вдруг оживился:
— Да, да… Я хочу знать: когда будет покончено с бунтовщиками? Что поручил вам передать господин Тьер?
— Господин Тьер заверяет вас, что Париж будет очищен от коммунаров в ближайшие дни, даже если придётся потопить в крови всю столицу.
Но и такой решительный ответ не удовлетворил Уошберна.
— Слова, слова, одни слова! — сказал он с раздражением. — Французское хвастовство и легкомыслие, ничего больше! Господин Тьер кричал, что стоит только войскам ворваться в Париж — и через два дня наступит порядок. Но прошло четыре дня, а сопротивление коммунаров не только не сломлено, но, напротив, они дерутся с ещё большим упорством. Известно это господину Тьеру?