— Заряд не пропал даром, — ответил поэт. — На улице Сен-Мор появился трёхцветный флаг. Я должен был его сбить.
— Послушай-ка, — обратился к нему Этьен; в тоне его звучал укор. — Ты сам просил меня позабыть, что ты поэт, однако ведёшь себя так, будто ты на Парнасе,[71] а не на баррикаде, окружённой врагами. Преждевременный выстрел, может быть, вдохновит твою фантазию, но нашему делу не поможет.
— Я не понимаю тебя, Этьен, — возразил с жаром Лимож. — Мы с тобой для того и находимся здесь, чтобы будить Францию, а может, и весь мир!
— Не спорю. Но не забывай, что каждую минуту враги могут подойти и нас уничтожить. Ни одна пуля не должна пройти мимо цели.
Разговор их был прерван молодым коммунаром. Подойдя к Этьену, он сказал с улыбкой:
— Там пришла какая-то девушка. Она требует, чтобы её пропустили к командиру.
— А-а, — отозвался Лимож, — должно быть, горничная мадемуазель Пелажи пришла за обещанным удостоверением. Пропусти её.
— Знаешь, Виктор, — сказал Этьен, когда коммунар скрылся за баррикадными нагромождениями, — быть может, этой молодой женщине суждено войти в историю Парижской коммуны или по крайней мере в историю баррикады улицы Рампонно. Ведь в её руках останется последний документ, выданный первым рабочим правительством. Понимаешь? Сделай для неё всё, что надо, а я пойду сменить посты. Только разговаривайте потише. Врагу должно казаться, что защитники покинули баррикаду. Пусть подойдёт поближе. Мы встретим его горячо!
Лимож сделал несколько шагов навстречу девушке. Юное существо с глубокими синими глазами показалось ему особенно чарующим в суровой обстановке полуразрушенной баррикады.
Жюли выглядела смущённой. Она не была уверена, узнает ли её Лимож.
— Мебель моей хозяйки повредили, — начала она робко, не решаясь прямо напомнить Лиможу о его обещании.
— Ах вы, наивное дитя! — засмеялся поэт. — Вы просто забавны! О какой мебели может идти речь сейчас, когда никто не считается с человеческой жизнью…
— Вы не знаете мадемуазель Пелажи! — перебила Жюли. — Она захочет, чтобы я возместила убытки из своего жалованья. А это значит работать на неё всю жизнь. Это значит, что сестрёнка Ивонна останется без нового платья, которое я давно ей обещала, а матери я никогда не смогу купить тёплую шаль…
— Знаю, знаю, — сказал Лимож, растроганный горячей речью девушки. — Как вас зовут?
— Жюли Фавар.
Лимож достал из кармана помятый листок бумаги и карандаш. Тщательно разгладив бумажку, он написал:
Удостоверяю, что, вопреки яростному сопротивлению Жюли Фавар, я насильно ворвался в квартиру её хозяйки, гражданки Пелажи, и обстреливал оттуда версальских солдат. Ответными выстрелами была повреждена мебель.
Виктор Лимож.Прочитав вслух удостоверение, он протянул листок Жюли со словами:
— Это годится?
— Да, благодарю, — ответила девушка, краснея.
Но Лиможу было жалко расставаться с новой знакомой, и, чтобы задержать её, он сделал вид, что ещё раз перечитывает бумажку.
Жюли воспользовалась паузой и робко спросила:
— Скажите: почему вы одеты не так, как все… и вид у вас не военный?
Эти слова в устах всякого другого показались бы Виктору Лиможу обидными, но у Жюли они звучали совсем по-иному — искренне и наивно.
— Я поэт, понимаете? Я пишу стихи, когда ничто не угрожает нашей свободе, и становлюсь воином, как только появляется опасность.
— Стихи — это, наверное, очень хорошее занятие… — сказала задумчиво Жюли и покачала головой. — Но я никогда не читала стихов и никогда не видела людей, которые их пишут.
Это чистосердечное признание окончательно пленило поэта.
— Если мне суждено остаться живым — клянусь, я научу вас любить стихи! — вырвалось у юноши.
— Вы не можете, не должны умереть! — убеждённо сказала Жюли.
— С тех пор как я вас увидел, я и сам начинаю думать, что останусь жив, несмотря ни на что… Но теперь уходите, — заторопился он, заметив, что Этьен стал наводить орудие. — Вам больше нельзя здесь оставаться!
— Скажите, как вас можно будет потом разыскать?
Синие глаза вопросительно смотрели на поэта.
А голос Этьена уже призывал:
— Все по местам! Ползут версальцы. Без приказа не стрелять!
— Прощайте, Жюли! — успел крикнуть Лимож и побежал к месту, указанному Этьеном.
— До свидания! До свидания! — шептала как будто про себя взволнованная Жюли, торопясь уйти.
Рассыпавшийся длинной цепью отряд версальцев медленно приближался к баррикаде.
— Целиться точнее! — крикнул Этьен, и почти тотчас раздалась его команда: — Огонь!