Ее глаза замечали в прихожей каждую деталь, в то время как ее мысли судорожно метались в последней попытке изменить ход событий.
Тома неподвижно стоял на прежнем месте.
— Я должна была прийти, — сказала она тихо и неуверенно, понимая, что говорит не те слова. Шарлотта хотела войти, сесть и собраться с мыслями. Она была уверена, что, оставшись с Тома наедине, сумеет убедить его в своей любви. Но он не приглашал ее войти.
Тщетно она пыталась отыскать на его лице следы страданий, которые могли бы придать ей больше надежды. Он оставался непроницаем, и ее охватила паника. Его тело под тонкой рубашкой, усталое лицо и взъерошенные волосы были ей до боли знакомы. Она так хорошо знала эту саркастическую складку в уголке его рта, эти чувственные губы. В собственном доме он чувствовал себя спокойно и уверенно.
У Шарлотты начала кружиться голова.
— Тома… — сказала она слабеющим голосом.
Он впервые взглянул ей прямо в лицо, но его синие глаза ничего не выражали.
— Зачем ты пришла? — спросил он холодно.
— Мне нужно было видеть тебя… — она сжала руки, пытаясь сохранить самообладание.
Она ждала. Видно было, что он колеблется. У нее загорелись щеки, побледнели виски. Нежная кожа лица нервно подрагивала. Ее начало колотить, как в лихорадке.
— Извини, — сказал он после некоторой паузы, — но я не могу принять тебя сейчас.
— Я не задержу тебя надолго, только на секунду.
Она умоляла спокойным голосом, и только напряженные глаза выдавали агонию ее души.
Может быть, ей следует броситься ему в ноги? Но это был бы гротеск, почти фарс. Нет причины кричать. Не надо устраивать спектакль. Но этот вежливый разговор выбивал почву у нее из-под ног: душевная боль становилась еще невыносимее, а нужные слова не приходили на ум.
— Я не могу пригласить тебя сейчас, — сказал он, — я не один.
— Не один? — машинально повторила она, пытаясь осознать слова, прозвучавшие как смертный приговор.
— Извини меня, — неуклюже оправдывался он, — но я не могу уделить тебе достаточно времени.
— Я не могу уйти просто так, — сказала она скорее себе, чем ему. Она закрыла глаза, чтобы он не заметил безумия, которое начало охватывать ее.
— Извини, — повторил он.
Он сожалел. Его вежливые извинения были хуже всего. Так вот оно как: «Извини, дорогая, я не могу принять тебя. Приходи в другой раз». Она усмехнулась и застыла на месте.
Тома ждал в нерешительности. Шарлотта ощущала его рядом с собой. Она могла бы стоять тут вечно. Слезы душили ее, но ока не позволила себе заплакать. Чтобы просто услышать свой голос, она сказала:
— Тома… у тебя было достаточно времени…
— Очень сожалею. Не могу тебя принять. Ты вынуждаешь меня быть грубым — у меня женщина.
От неожиданности она слабо вскрикнула. Дальнейший разговор не имел смысла. Это был конец. Глупо и патетично было приходить сюда. Она замолкла. Казалось, перед ней разверзлись двери ада.
— Извини меня, — сказал он таким голосом, каким мог бы обратиться к постороннему человеку на улице.
Шарлотта не двигалась с места. Она все еще стояла, пытаясь выразить свой отказ слабыми неуклюжими жестами. Она не могла в это поверить. Принять эту правду означало бы смириться с новыми страданиями. Она сделала последнюю попытку протестовать, чтобы найти убежище хотя бы в обмане.
Наконец она поняла, что Тома все еще стоит перед ней в замешательстве, и это простить ей было труднее, чем ненависть. Она закрыла глаза, чувствуя огромную жалость к себе.
— Мне не следовало приходить сюда, — пробормотала она, вопреки всему надеясь, что происходящее не что иное, как тяжелый сон, и что не все еще потеряно.
— Да, тебе не следовало приходить.
— Тома… — сказала она со слезами на глазах и протянула ему руки, но он не взял их и направился к двери.
— Тебе пора уходить.
У нее не было сил переступить порог. Пока она оставалась здесь с Тома, она еще могла терпеть душевную боль. За дверью она не сможет с ней справиться.
— Тома, ты не можешь выставить меня. Ты меня обманываешь, это все неправда.
— У меня нет причин обманывать тебя, — сказал он, криво улыбаясь. — Я вижу, ты скучаешь по мне. Не беспокойся, это пройдет.