— Я просто знаю.
— Они ваши друзья? — спросил Бек, в упор глядя на юношу.
— У меня есть один друг среди них. Его зовут Карл Фуртер, я знаю его по университету.
Дагерран бросил на стол нож, который подобрал после драки на улице.
— Это немецкий нож. Вы можете посмотреть марку. Расскажите нам, что вы знаете, Ворский. Есть у ваших немецких друзей причины преследовать вас?
— Нет.
— А у Карла Фуртера?
— Нет, уверяю вас. Я не разделяю идей Карла, но он мой друг, я доверяю ему.
Тома внимательно изучал Ворского.
— Вы должны быть с нами предельно откровенны, — сказал он, — Присоединившись к нашей газете, даже на испытательный период, вы претендуете на наше доверие. Мы можем вам его оказать, но только в случае полного и взаимного понимания. Что вы думаете о нападении, которое было совершено на вас сегодня вечером? Вы можете рассказать нам все. Не изображайте из себя героя, играя в молчанку, какие бы романтические причины ни заставляли вас это делать. Вы уже не ребенок, и у нас нет времени, чтобы тратить его попусту.
Ворский покраснел.
— Я действительно ничего не знаю. Если бы у меня были доказательства, я бы вам их привел. У меня нет никаких причин для молчания. Я не узнал никого из нападающих. Но позавчера в баре недалеко отсюда у меня была ссора с тремя корсиканцами.
— Что произошло?
— Кто-то грязно отозвался о статье месье Рошфора, посвященной принцу Пьеру Бонапарту.
Ворский рассказал то, что они уже знали. Несколькими днями ранее Пьер Бонапарт, живущий в Париже племянник императора, напечатал язвительную статью в корсиканской газете «Л'Авенир», в которой хвастался, причем в самых непристойных выражениях, что может выпустить кишки всем врагам Империи. В ответ на это грубое и вульгарное выступление Рошфор напечатал в «Марсельезе» острую, но весьма сдержанную статью. Весь Париж узнал об этих статьях, и в целом общественное мнение складывалось не в пользу племянника императора.
— Я не знаю, как началась ссора, — сказал им Ворский, — но один из корсиканцев стал оскорблять Рошфора, и кто-то ему возразил. Корсиканец вскочил, готовый начать драку. Но тут я вмешался. Он этого не ожидал. Когда он вынул нож, я бросил ему в голову стул. Я еле спасся, убежав в карьер, где остановился табором мой друг Стацио с семьей. Они и спрятали меня. Стацио предупреждал меня, чтобы я не возвращался в этот квартал, иначе они могут убить меня.
— Так вот кто это был, — сказал Тулуз. — Они следили за вами. Они попытаются сделать это снова.
Бек сидел молча с озабоченным видом.
— Будьте осторожны, Ворский, — посоветовал Дагерран. — Эти люди не забывают обид.
— Я не боюсь их.
— Он намерен умереть молодым, — попытался шутить Виктор.
Все встали, собрались уходить.
— Вы все-таки должны дать мне шанс отыграться на шпагах, Ворский! — сказал Виктор, когда они спускались по лестнице.
— В любое время.
— Я подожду, пока вы поправитесь, мой бедный друг. Перед нами вся жизнь.
Весело улыбаясь, они вышли на улицу. Простившись с друзьями, которые собирались вернуться на улицу де Фландр, Бек направился к бульвару дю Комбат. Ворский догнал его на остановке омнибуса.
— Месье Бек…
— А, это вы, Ворский.
— Я хотел извиниться.
— Не нужно.
— Я должен попросить у вас прощения… не знаю, как это сказать… я восхищен вашей работой. Я бы хотел работать с вами. Надеюсь, я не прошу слишком много… ваши интересы…
— Тогда не восхищайтесь мной, — сухо ответил Бек, — во мне нечем восхищаться.
Томас смотрел на него суровым взглядом, но Ворский выдержал этот взгляд. Он был бледен и полон достоинства, отчаянного и даже немного смешного.
— Я буду придерживаться своих собственных суждений, — горячо сказал он, — у меня есть долг перед свободой, месье, и я буду за нее бороться, а если надо, умру за нее.
— Замечательные чувства, — задумчиво произнес Тома, которого юношеская горячность поляка почему-то раздражала. Поклонение этого мальчика пугало его. Он взглянул в конец улицы, но омнибуса не было видно.
— Месье, идея свободы человека владеет мною с пятилетнего возраста. Я вырос с ней. Я ненавижу угнетателей. Теперь вы понимаете, почему я хочу бороться с ними.
Бек вздохнул:
— Вы говорите, что хотите бороться так, будто говорите, что хотите умереть. От вас требуются не жертвы, а твердость, энергия, способности и, может быть, даже хитрость. Вы представляете себе борьбу, как схватку на эспадронах.
Ворский побледнел, но Бек продолжал говорить с беспощадной прямотой: