Я шел домой, а в голове звучал его последний вопрос, заданный беззвучно, одними глазами:
Кем ты хочешь быть, Хью? Жертвой? Или тем, кто крутит ручку шарманки?
За моей спиной, в полуподвале, одинокая уродливая елка с осколком вместо игрушки мерцала в темноте. Как стеклянный глаз циклопа, смотрящего в ночь.
Глава 2: Уроки анатомии из металлической коробки
Я стал приходить каждый день. Вернее, каждую ночь. Дом был местом, где надо было тихо дышать и не попадаться на глаза. Место Шарманщика стало другим — местом, где можно было слушать громко, говорить правду и не бояться, что тебя ударят за неверный ответ.
Сначала были фильмы. Не просто ужастики, а правильные. «Техасская резня бензопилой», «Хэллоуин». Он разбирал их, как хирург.
— Смотри, Хью, — говорил он, указывая на Майерса на экране. — Он не бегает. Он просто идет. Неотвратимо. Это и пугает. Паника — это шум. Сила — это тишина. Грязь, сталь, боль. Прими это, и ты перестанешь ее бояться.
А потом была домашняя работа.
Он садился рядом, пахнущий металлом и старыми книгами, и водил моей рукой по листку с уравнениями.
—Математика — это порядок, — бубнил он. — Анатомия — тоже. Все подчинено законам. Кости ломаются в определенных местах. Мышцы режутся по волокнам. Все — система. Понимаешь?
Я понимал. У него все было системой. Даже его странная «елка» обрастала новыми украшениями — скрученной проволокой, шестеренками, кусочками зеркала. Анти-праздник. Наш праздник.
Но школа оставалась школой. Рождественские каникулы кончились, и коридоры снова наполнились своим зверинцем. Марти Брэндон и его гориллы. Их смех был тупым и громким, как удар кирпича.
— О, смотрите, призрак явился! — орал Марти в тот день, увидев мой синяк под глазом (подарок отца за разлитый суп). — Хью-гадюка! Где твоя мама? Опять не заступится?
Они толкнули меня в раздевалке. Портфель выпал, учебники разлетелись. Я молча собирал. Система. Не даёт им то, чего они хотят — реакции.
Но дома система дала сбой.
Отец пришел раньше. Работа на заводе опять сократила смены. Он был как натянутая струна, и стоило маме сказать что-то не то про ужин, как струна лопнула.
Сначала — крик. Потом — звук открываемой банки пива. Потом — шлепок. Тихий вскрик мамы.
Я вжался в стену в своей комнате, стараясь стать частью обоев. Но его шаги приблизились. Дверь распахнулась.
— Ты чего тут прячешься, крыса? — Пахло перегаром и злобой. Его взгляд упал на кассету, которую я перематывал. Ту самую, от Шарманщика. На самодельной обложке было написано «Paranoid» и нарисован кривой крест. — Что это за дьявольщина?!
Он выхватил кассету.
— Верни! — вырвалось у меня. Я не думал. Просто вырвалось.
Его лицо исказилось от изумления и ярости. Молча, медленно, он разломил кассету у меня на глазах, черную ленту вытянул, как кишки, и швырнул обрывки мне в лицо.
—Будешь еще хозяину перечить? — прошипел он.
Удар был несильным, пощечиной, но от него зазвенело в ушах. Не от боли. От унижения. Оттого, что он уничтожил единственное, что было моим.
Он ушел,оставив меня среди обломков пластика и магнитной ленты. Я сидел на полу, давясь слезами ярости, которые не мог выпустить наружу.
В ту ночь я пришел к Шарманщику с пустыми руками и горящей щекой. Он взглянул — и все понял. Не спрашивал.
— Покажи, — сказал он просто.
Я показал ему синяк от пощечины.
Он кивнул, без эмоций. Потом встал и подошел к верстаку.
— Система не сработала, — констатировал он. — Потому что твоя система — система жертвы. Ее надо менять.
Он достал оттуда не нож. А ланчбокс. Старый, металлический, прямоугольный, видавший виды. На крышке была выбита потухшая эмблема какого-то завода.
— Вот твоя новая система, — он положил коробку мне в руки. Она была тяжелой, холодной, смертельно серьезной. — Если толкают — толкни. Если бьют — ударь. Не кулаком. Кулак сломаешь. Этим.
Я взял коробку. Она идеально легла в руку, как продолжение кости.
— Но… если ударить сильно…
— Если ударить сильно, — перебил он, и его светлые глаза сузились, — они поймут, что ты не жертва. Они выберут кого-то слабее. Это экология, Хью. Закон джунглей в коридорах школы. Ты будешь хищником или пищей?
Он не учил меня драться. Он учил меня бить. Быстро, резко, без размаха. Ребром ланчбокса — по ключице. Углом — в солнечное сплетение. Весом всей коробки — по коленной чашечке. Это были не приемы. Это были инженерные решения. Система.
—Это не оружие, — сказал он в конце, глядя, как я отрабатываю удар по старой покрышке, висящей в углу. — Это твой щит. Но иногда лучшая защита — это сокрушительный удар. Помни о силе. И о последствиях. Если использовать нож — это будет слишком. Это нарушит баланс. А баланс — это все.
На следующее утро я положил учебники в рюкзак. А металлическую коробку — сверху. Она оттягивала плечо, но этот вес был утешителем. Как доспех.
В столовой все началось как обычно.
— О, гадюка принес свою падаль! — Марти Брэндон тыкал пальцем в мой ланчбокс. Его приятели загоготали. — Что это, мусор из бака твоего отца?
Я молча разворачивал бутерброд.
—Эй, я с тобой разговариваю, мусорное ведро!
Он толкнул меня сбоку, пытаясь выбить коробку из рук. Но я держал ее крепко.
—Отстань, Марти.
Его лицо расплылось в злобной ухмылке:
— О, он заговорил!
Он толкнул меня сильнее. Я отлетел к столу, спиной ударился о столешницу. В глазах потемнело от боли и вспыхнувшей ярости. Я увидел его самодовольную рожу, уши его прихвостней, яркий плакат «С Рождеством!» на стене — всю эту фальшивую, кричащую систему, которая позволяла ему это делать.
Система Шарманщика сработала сама.
Я не думал. Я взвел пружину. Оттолкнулся от стола. И со всего размаху, коротким, резким движением, как меня учили, врезал углом металлического ланчбокса Марти Брэндону в переносицу.
Раздался не крик, а хруст. Тусклый, влажный. Как ломается мокрая ветка.
Марти завыл, захлебываясь кровью, хлынувшей из носа. Он упал на колени. В столовой воцарилась мертвая тишина, прерываемая только его хрипами.
Я стоял, сжимая свою металлическую коробку. Она была теплой теперь. И липкой на углу. Кто-то из его дружков бросился на меня сбоку. Я развернулся и рубящим ударом ребром коробки пришелся ему по запястью. Он взвизгнул.
Потом был хаос. Крики. Беготня. Но я уже ничего не видел. Перед моим правым глазом плыла красная пелена. Один из них, отступая, швырнул в меня банкой с газировкой. Она угодила мне точно в бровь. Боль была острой и яркой.
Я стоял среди этого хаоса,с окровавленным ланчбоксом в одной руке, прижимая ладонь к рассеченной брови. Кровь текла по пальцам, теплая и соленая. Но внутри было холодно и ясно.
Ко мне подбежала учительница,ее лицо искажено ужасом.
—Боже мой, Хью! Что ты наделал!
Я посмотрел на нее своим одним незалитым кровью глазом. Она отшатнулась.
Вечером, когда я пришел в полуподвал с заклеенным пластырем глазом и повесткой от директора в кармане, Шарманщик долго молча смотрел на меня.
Потом кивнул, и в уголке его рта дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку.
— "Циклоп", — произнес он с одобрением в голосе. — Добро пожаловать в клуб.