Глава 3: Крещение кровью в подвале
Пластырь на брови стал моей печатью. В школе на меня смотрели иначе — не с жалостью, а с опаской. Марти Брэндон вернулся через неделю с шиной на носу и больше не смотрел в мою сторону. Его дружки обходили стороной. Система Шарманщика сработала безупречно.
Но домашняя система трещала по швам. Разбитая кассета стала точкой невозврата. Отец теперь видел во мне не просто тень, а угрозу. Мятежника. Его взгляд, мутный от алкоголя и злобы, теперь всегда искал во мне изъян, повод.
А мама… Мама растворялась. Она стала тише воды, ниже травы. Ее синяки под макияжем теперь были перманентным украшением, как те гирлянды на нашей жалкой елке, которые давно перегорели, но их никто не снимал. Она смотрела на меня иногда, и в ее глазах было нечто худшее, чем страх.
Была вина. Вина за то, что не может защитить. И я начал ее ненавидеть за эту вину. Слабость стала заразной, и я боялся подхватить ее.
Я приносил свою ненависть в полуподвал, как подношение.
— Она ничего не делает, — говорил я, ломая карандаш о верстак. — Она просто… принимает.
Шарманщик чистил свой нож длинными, неторопливыми движениями. Клинок ловил свет от гирлянды, которой он наконец-то украсил окно — она мигала тревожным, красным светом, как сигнал опасности.
— Принятие — это тоже выбор, Хью, — сказал он без осуждения. — Она выбрала свою роль. Ты — свою. Жертва, наблюдатель или хирург, который удаляет гниющую ткань.
Он положил нож передо мной. Рукоять была кожаной, потрескавшейся от времени. Лезвие — узкое, смертоносное.
— Хирург действует по необходимости. Точно. Без эмоций. Это не месть. Это санитария.
Я смотрел на нож. Он пугал не больше, чем взгляд отца. Может, даже меньше. У ножа была цель. Функция. У отца была только слепая ярость.
— Я не могу, — прошептал я, но уже протягивал руку, ощущая холод рукояти.
— Пока не можешь, — поправил он. — Но научишься. На всякий случай.