Проводник снял с огня котелки с натопленной водичкой, оставив кофейник кипятиться, и, набрав в сковороду, где мы обычно жарили лепёшки, горячих угольев, упрятал всё внутрь палатки. Туда же перенесли и Викстрёма, после чего безжалостно сунули замёрзшие ступни в тёплую воду, и я принялся растирать тело старика смоченной в джонсоновом пойле тряпкой. Понятное дело, что это не панацея, но растирать помороженные места снегом, как с проста ума советуют в интернетах разного рода "инородные псевдоцелители" — дело довольно опасное. Заледеневшие микрососуды на руках и ногах становятся очень хрупкими, а через царапины в кровь может попасть любая зараза. Вливать же алкоголь внутрь вне тёплого помещения — вовсе сродни преднамеренному убийству. Он расширяет сосуды и даёт лишь ложное ощущение тепла, но не согревает на самом деле. Зато ослабленный обморожением организм может полностью отключиться и холод сумеет докончить начатое. А тогда уж образовавшегося свеженького покойника откачать никому станет не под силу.
Хотя покойником старый швед пока не стал: из приоткрытого рта вырывается пар от дыхания, тут же оседая инеем на окаймлённом рыжевато-пегой "шкиперской" бородкой лице, раздаётся сипение, несколько раз дрогнувшие ресницами веки распахиваются, давая серо-синим зрачкам вновь видеть мир…
— Мистер Викстрём, кто эти люди и зачем хотели вас убить? — Том сходу пытается "пробить информацию". Как по мне, те, кто так себя ведут с человеком — это просто ходячие мишени, живущие исключительно в силу несправедливости вселенского мироустройства и отсутствия расстрельного взвода. Но для относительно законопослушного американца отчего-то важен статус этих сволочей.
— Вы… кто? Ваше имя… — Хоть проникающие в незашнурованный палаточный лаз отблески дымящих в сковороде углей и делают ночной мрак не таким непроглядным, но разобрать наши лица маячному смотрителю всё же нелегко.
— Я Джонсон, мистер Викстрём, Томас Джонсон. Прошлой весной мы с Оливером Дугалом заходили сюда. А со мной джентльмен из Нью-Йорка, у него в здешних краях были дела. Но кто вас пытал?
— А, Однорукий Хантер… Я тебя помню… Уходите отсюда, пока темно… Это приватиры из Канады… Пришли днём, я стрелял, но их было шестеро… Нашли мой песок, хотели узнать, где ещё спрятано. Пришлось сказать им… Уходите, их много на двоих…
— Как приватиры смогли приплыть сюда зимой? Вы не перепутали ничего, мистер?
— Не знаю… Они не рассказали, да и половина из них — проклятые квебекуа, не понимающие человеческой речи, если она не подкреплена добрым линьком и чирикающие на своём цыплячьем наречии. Скейп их — инглишмен, он-то меня и допрашивал, остальные только тыкали головнями.
Голос шведа был слаб, но кожа постепенно розовела, поскольку из-за активного растирания кровь шибче заструилась по организму.
Я решил перебить маячника, поскольку ясная в целом ситуация всё же требовала уточнений:
— Мистер Викстрём, так значит, их шестеро? Как вооружены?
— Было шестеро. Но в одного я угодил, так что он не должен протянуть до виселицы…
Старик замолчал, похоже, выбившись из сил. Воздух выходил из приоткрытого рта с хрипением при каждом выдохе. Но ждать я не мог и не хотел: полночь уже миновала, и каждая пропущенная минута приближала рассвет и вероятность того, что приватиры, или кто они там на самом деле, обнаружат кражу их пленника и бросятся в погоню. Сейчас же, судя по тем звукам, что мы слышали, когда были рядом с жилищем маячника, они слишком увлечены "обмыванием" своей победы над одиноким стариком. И этим надо воспользоваться. Оставлять такое фашистие безнаказанным — нельзя, не по-людски это будет.
— Видел… Три мушкета. Теперь пять, мои остались в доме… У четверых катлассы, интрепель, у скейпа есть пистолет. Ещё… Не запомнил. Наверное ещё есть.
— Ножи?
— Ножи? Конечно. У кого ножа нет? Даже у ниггеров ножи бывают, а свободному белому человеку без ножа нельзя. Дома… У меня дома, в Вибурге… Даже у маленьких девочек там есть ножи. Не как у мужчин, но есть. Швед без ножа — это трэль, а трэлей давно не стало. Самый бедный бондер — кэрл, даже если он медный эрэ видит раз в году на Рождество. И то во сне! — Викстрём коротко хохотнул, но смех сразу же перешёл в надрывный кашель и хрип.