Мужчина помог мне снять верхнюю рубаху, и теперь я осталась в кожаных брюках и нижней рубашке, которая насквозь пропиталась кровью, превратившись из серой в грязно-алую.
Я показала раны на боку и скривилась, когда их коснулась мокрая тряпка.
– Обработаю эти, – произнес мужчина, не поднимая глаз. – Но с ногой давай сама.
Я ничего не ответила, лишь посмотрела на его сосредоточенное смуглое лицо, наполовину заросшее темными жесткими волосами, и добрые голубые глаза, один из которых был очень мутным. Вероятно, этим глазом он не видел.
– Есть хочешь? – спросил он, промывая вторую рану.
– Если что-то имеется…
– Гороховая похлебка.
– Пойдет, – сказала я, и он кивнул.
Отставив таз, мужчина принес сверток, от которого веяло гнилой мятой. Я снова подняла край рубашки и отвернулась от этого смрада.
– Как тебя зовут? – спросила я, чувствуя, как его загрубевшие пальцы наносят прохладную смесь на раны.
– Вейж. А тебя?
– Не помню. – Эту фразу я уже произнесла больше десятка раз, пока он тащил меня до своего жилища.
– А что-нибудь ты помнишь? Хоть что-то?
– Единственное, что я помню, – это твою бороду, нависшую надо мной, деревья и холодный снег.
– Больше ничего? – еще раз уточнил Вейж, вытирая мазь с рук.
– Больше ничего.
Он пошел к двери, чтобы я могла снять брюки и обработать оставшиеся раны, но обернулся, наверняка собираясь задать очередной вопрос.
– А ты… – замялся он. – Знаешь, кто ты?
– Ты имеешь в виду, чем я занимаюсь? Ремесло?
– Что-то вроде того.
Я подумала, опустила взгляд на оружие, которого на мне оказалось немало, и снова посмотрела на Вейжа.
– Предположу, что я какой-то рыцарь или легионер.
– У рыцарей другие доспехи, более массивные, – сказал Вейж то, что я и так знала. – А легионеры обязаны наносить герб своих хозяев на железо. Впрочем, и рыцари, наверное, тоже. Все военные обязаны.
Я нехотя кивнула. Правила мира я более-менее помнила. Частями. Хаотично. Но других идей вообще не было, поэтому я предположила, что, может, служила какому-то новому хозяину. Или, может, кузнецы еще не успели нанести нужные символы на мою сталь.
Но я также слышала, как Ясналия пыталась назвать меня кем-то, а Вейж заткнул ее. Вероятно, они лучше меня понимали мое предназначение.
– Если ты знаешь, кто я, просто скажи, – серьезно попросила я, глядя на мужчину.
Он поджал губы и покачал головой.
– Если думаешь, что я тут же убью, если ответ мне не понравится, то обещаю, что не трону тебя, – снова попыталась добиться ответа я.
– Не в этом дело, – уже стоя на пороге, произнес Вейж. – На твоем месте я бы не хотел знать.
Дверь закрылась.
Мурашки по спине побежали от сквозняка или от услышанного?
Вся оставшаяся мазь ушла на ногу – раны на ней отличались от других. Либо я дралась с несколькими противниками, либо с одним, но он орудовал разными клинками.
Хорошо бы вспомнить, кто меня так отделал. И хорошо бы вспомнить, что меня вырубило… Ни одна из таких травм не могла вызвать долгий обморок, а Вейж сказал, что, судя по покрывшему меня снегу, я долго пролежала в лесу. И еще немалое время я приходила в себя, пока он тащил меня в дом.
Дверь распахнулась. Грозным шагом вошла Ясналия, кинула мне в ноги стопку чистой одежды и с такой же грацией удалилась.
– Спасибо, – тихо сказала я в пустоту и натянула льняные штаны и свежую рубаху, пахнущую мыльнянкой.
Мазь уже начала действовать – вместо боли я чувствовала лишь морозное покалывание. А в голове до сих пор стоял туман, будто я в любой момент могла снова провалиться в беспамятство. Чем же меня огрели? И куда, если на голове не было никакой значительной раны? Лишь разрыв над бровью и порез на щеке.
Я уже знала, что быстро восстановлюсь. И теперь настала пора разобраться, откуда мне было это известно.
Подняв грязную одежду и доспехи с засохшей кровью, я почистила их и принялась осматривать. Вейж был прав: ни одного отличительного знака, никакой метки и никаких цветов, кроме черного и коричневого. Обычно военное обмундирование включает хоть какие-то цвета своего хозяина. Хоть один. Но мой металл был гладким и серым, а кожа – просто черной.
Лишь портупея – на вид старая, но все еще прочная – сделана из коричневой кожи. И довольно гладкая, как и защитный корсет. Хотя… нет, не вся. Я поднесла ремешки ближе к свету. Да, на скрещении ремешков оказалась крошечная гравировка. Три языка пламени, образующие трезубец, и полумесяц прямо под ним.
Ясналия не могла разглядеть этот символ, пока портупея была на мне. И Вейж вряд ли мог. Гравировка слишком незаметная со стороны, маленькая. Значит, они поняли, кто я, по другим признакам.