Он обладал многими фамилиями, законными, паспортными; являлся под многими кличками.
Схватить Кедрова на каком-либо из митингов, шествий, массовок не удавалось, ибо, как почти всегда значилось в донесении, "оратора обступала и прикрывала собою огромная толпа народа..."
П р и к р ы в а л а с о б о ю! Да не в этом ли, глазами врага увиденном обстоятельстве и заключена была главная тайна недосягаемости Кедрова в те дни для когтей охранки?
Гарнизон городка был шаток. Облавы с привлечением солдат обычно срывались: Кедров и еще несколько рабочих-большевиков, презирая явную опасность неминуемой смертной казни, если только схвачены будут в казармах, успели раскинуть в полку, размещенном в городке, сеть военных пятерок.
И в то же время, готовя силы к вооруженному восстанию, Матвей Кедров всеми и всевозможными путями изыскивал и накоплял оружие. Но какой же это был мучительно медленный, смертельно опасный и в то же время до слез жалостный путь и способ вооружения! Не раз осматривал он с руководителем военных пятерок, прапорщиком, свой горестный "арсенал". И чего-чего тут только не было! Барабанное револьверное старье - "бульдоги" и "лафоше"; самодельные, в железнодорожных мастерских изготовленные из водопроводных труб бомбы-македонки, похожие на картошку; и наконец, - но это уже было гордостью и отрадой! - десять наганов, один маузер, два десятка винтовок, с тремя обоймами патронов на каждую.
С этим вот и надлежало начинать!
Повторить похищение винтовок из воинской части не удалось: они взяты были после того под строжайшее офицерское наблюдение. Командир полка перед строем грозно предупредил, что не только что за передачу винтовки в руки "внутреннего врага", но и за утрату ее по причине злоумышленного нападения виновного ожидает расстрел.
А все ж таки было в руках группы Кедрова оружие, а вернее - орудие, на которое он полагался больше всего, за которое отдал бы и не такие "арсеналы": большевистское слово, т и п о г р а ф и я! И она была самодельной: ее полностью, целиком отлили и выковали ему рабочие железнодорожных мастерских. Человек средней силы в случае крайней опасности мог и один перетащить ее на новое место. Листовки, зовущие солдат повернуть штыки против царя, на защиту трудового народа, стали неистребимы в казармах. Солдаты ласково звали их "пташками". Шрифт добывали Кедрову рабочие частной типографии, похищая его на одну только ночь - ночь выпуска прокламаций. А потом возвращали. И хозяин, когда в его руки попадала очередная листовка, всякий раз недоумевал: до чего же схожий набор у его газеты и у этих листовок!
Власти городка взывали о присылке надежных войск: "по причине особой крепости тайной организации РСДРП в городе и установленного наличия стянутых из разных мест Сибири и России боевых, отлично вооруженных дружин, с целью вооруженного восстания, ниспровержения установленных властей и захвата железной дороги".
Если бы знали они, что вся-то численность большевистской группы, во всем городке, не досягала и восьмидесяти! А "стянут" был из других мест Сибири один только человек. Правда, человек этот был Матвей Кедров!..
Вооруженное восстание в городке должно было начаться по сигналу из Омска. Его не было. И в Омске тоже был "объединенный" комитет!..
В этот миг пришла страшная весть о разгроме пушками царской гвардии вооруженного восстания в Москве.
Но и тогда не дрогнули большевики Сибири! Великий сибирский путь стягивал силы боевиков к Чите, Красноярску, Иркутску...
Но для группы Кедрова страшнейшим и роковым событием стал внезапный ввод нового полка, перенасыщенного унтер-офицерским составом, сверхсрочниками, фельдфебелями и офицерами. Старая воинская часть в одну ночь была погружена в теплушки - вывезена на запад.
Теперь нечего стало и думать о начале восстания: надо было спасать организацию от разгрома, людей от гибели. Полиция и охранка осатанели.
В эти-то вот страшные зимние дни в городок приехал Арсений Шатров. После того памятного митинга он из осторожности отсиживался у себя на мельнице. Крайняя деловая нужда - продажа крупной партии "парижского" масла датским экспортерам, гнездившимся в городке, вынудила его прибыть для свидания с ними.
Под вечер, на закате, в легких саночках-одиночках мчался Арсений Шатров длинной и уныло-пустынной улицей городка, направляясь к себе домой, на мельницу.
Стужа стояла, как говорят в Сибири, с к о п о т ь ю. Да только Шатрову ли было ее страшиться! Поверх барнаульского полушубка, схваченного ремнем, на нем был огромный, опашистый тулуп с подъемным высоким воротом, шапка-ушанка, кожаные ямщицкие рукавицы-верхонки поверх теплых варежек, ну и, само собой, валенки.
Шатров нередко выезжал из города "на ночь глядя". Грабителей он не боялся: "Отобьюсь!" Конь был надежный, уносливый; кнута не надо: только крикни, щелкни медной бляхой голубых плоских вожжей по широкой, могуче-мясистой спине - и поди угонись! Это был бурой масти крупный и сильный рысак, его гордость, которого, впрочем, без всяких затей, а следуя простому обычаю Сибири, он так попросту и звал - Бурко.
Настроение у него в тот час было отличное: всю партию масла - триста пудов - датчане приняли у него по самой высшей цене, да еще и наговорили кучу лестных слов о его уме, деловитости, честности; что он далеко пойдет; что если бы таких людей было побольше в коммерческом мире России, то... И что они охотно будут кредитовать его в счет будущих маслопоставок. "То-то Ольга моя обрадуется!" Улыбаясь при одном только воспоминании о ней, решил, что сперва подшутит: скажет досадливо, что продешевил. А между тем уж заплатил полностью все деньги за великолепный для нее рояль, по случаю, - сам проследил за погрузкою и отправкой. Давняя ее мечта!
Вдруг Арсений Шатров заметил, что впереди, вдоль занесенной снегом улицы и в том же самом направлении, быстро, но неверными шагами, делая зигзаги то вправо, то влево, чуть не к самым воротам дворов, движется какая-то странная фигура: "Пьяный, наверно: вот сунется где-нибудь в сугроб да так у чужих ворот и окоченеет!"
А человек и впрямь худенько был одет: пальтишко, не шуба, шапчонка, сапоги, - добро бы хоть валенки!
Шатров на своем Бурке мог бы скоро догнать его. Но он даже и нарочно попридержал лошадь: захотелось все-таки узнать, что это за человек, пьяный ли и зачем он такие делает зигзаги. Вот подбежал к чьим-то воротам, явно - к чужим; отмахнул калитку, глянул вовнутрь двора, захлопнул и... отбежал. "Что за чертовщина?!"
Шатров ехал за ним в некотором отдалении и с любопытством смотрел на эти его зигзаги.
Вот переулок налево. Человек поспешно кинулся туда и - отпрянул обратно, на улицу. А когда саночки Шатрова поравнялись с тем переулком и Арсений Тихонович глянул налево, в глубь переулка, то ему стало вдруг понятно, почему человек отпрянул: во всю ширь переулка, цепью, ускоренным шагом, с явным намерением выбежать на улицу, пресечь путь и окружить, шли солдаты с винтовками на руку.
А сбоку от них, возле самых дров, шагал какой-то полицейский чин. Вот он выметнул руку в перчатке, указал перстом на человека, выхватил висящий у плеча свисток и пронзительно засвистел. Солдаты побежали. Побежал и полицейский по тротуару, чуть приотставая.
Человек остановился посреди улицы. Он понял, видно, что ему не уйти. Выхватил из кармана револьвер. И, слегка поводя им навстречу солдатам, ждал...
Арсений Шатров понял все: ясно было, что окруженный решил не сдаваться живым. Раздумывать было некогда. Медная пластинка вожжи шлепнула о круп Бурого. Он наддал. Но накоротке рысак не успел еще, однако, развить всю свою бешеную скорость. Саночки неслись прямо на человека.
- Э-эй!..
Человек с револьвером досадливо посторонился, чтобы не ударило оглоблей - не сшибло с ног.
Что в этот страшный миг подумалось ему?
Солдаты близились.
Шатров натянул левую вожжу - санки снова понеслись на человека, стоявшего, как затравленный сохатый, посреди белой, снежной улицы.
И вдруг, поравнявшись с ним со спины, Шатров, еще загодя скинувший рукавицы и весь изготовившись, рванул всей своей силой человека с револьвером, повалил его навзничь поперек своих саночек.