Досадуя по этому поводу, барон сказал:
- Впредь прошу вас, господа, даром патронов не тратить: стреляйте в затылок.
Исполнительность подчиненных превзошла все его ожидания. Доложили, что теперь количество патронов, расходуемых на расстрел, вдвое меньше, чем число расстреливаемых.
Меллер был приятно удивлен:
- Но, позвольте, господа, как же это возможно?
- А мы, ваше превосходительство, подбирали предварительно по росту, парами, ставили их тесно один другому в затылок, и тогда на двоих достаточно одного патрона...
...Вот в такой-то поезд, уже на обратном его пути, и должны были в феврале тысяча девятьсот шестого года забрать Шатрова.
Но, тайно предупрежденный из города, он успел нонью скрыться и свыше двух месяцев скитался в Тугайских степях, готовый, если уж ничего не останется больше, с помощью знакомых ему по его торговым делам друзей-казахов и старообрядцев Алтая бежать и дальше, за границу.
Обошлось. А вскоре военное положение в Западной Сибири было снято.
Когда же Арсений Шатров по возвращении был вызван на допрос к прокурору, уже не военному, то оный признал вполне достаточным его объяснения, что он, дескать, не бежал, а просто-напросто совершил длительную поездку в степи в связи с возникшим у него намерением заняться коневодством. В доказательство он предъявил прокурору несколько предварительных торговых соглашений его, Арсения Шатрова, с местными баями.
Поверил или нет прокурор его объяснениям в глубине своей судейской души, это осталось для Арсения Шатрова неизвестным.
Отпуская его, прокурор сказал:
- Я вам верю, господин Шатров. И дело ваше направлю на прекращение. Но прошу вас, для вашей же собственной пользы, для благополучия вашей семьи и для преуспеяния в делах, помнить мой совет: оставьте эти общения. Вы меня понимаете. Ваш путь - не их путь! Вы - промышленник, человек дела, обладатель ценза, и, как мне довелось узнать, в силу моих обязанностей, ценза довольно значительного... Что вас может связывать с н и м и?! Не играйте с огнем!..
Да! Десять лет тому назад, во времена барона Меллера, такая вот беседа, какая сейчас происходит в гостиной Шатровых, была бы подлинно игрою с огнем. Ее завершением был бы "столыпинский галстук"; в лучшем случае - каторга! Но это был девятьсот ш е с т н а д ц а т ы й, а не девятьсот шестой. Теперь и в городском Благородном собрании, за картами, частенько не щадили ни царя, ни царицу.
Намекали на измену Александры Федоровны и для наивной конспирации обозначали ее "гессенской мухой", изощряясь в остротах о вреде мух вообще, а этого "вида" в особенности. Открыто хвалили депутата Государственной думы Маклакова за его статью, где он рассуждал: можно ли вырвать руль у беспутного шофера на краю бездны или же это грозит гибелью?
Сейчас Арсений Тихонович первым поддержал разговор на опасные темы. Только легким взметом бровей указал Ольге Александровне проверить, нет ли в столовой прислуги.
Беседовали в "уголке под баобабом".
Молодежь веселилась, не обращая внимания на старших.
Танцевали, пили кофе, ели мороженое, выбегали в сад; кто-то сзывал кататься на лодке.
Раиса отказалась. У нее были на то две особые причины. Одна была явной для нее, и сейчас она горько раскаивалась в том, что, собираясь из города в глушь, она оделась так невзыскательно и не по моде. Теперь вот приходится прятать ноги под кресло: туфли-то с тупыми носками и на простом низком каблуке!
А от другой причины, осознай бедная девочка причину эту ясно, явственно, она закрыла бы лицо руками: у нее попросту не хватило сил уйти отсюда, потому что и этот доктор с голубыми, страшными глазами - он тоже остался со старшими, не поехал на лодке.
Спокойно и многозначительно, впрочем без особого нажима, Арсений Тихонович сказал: "Господа, я надеюсь?.." Все его поняли. И тогда, уже не остерегаясь, он так ответил на слова Кошанского:
- Что ж, к тому шло! Если Штюрмер - премьер, то Сазонов здесь неуместен. А жаль, жаль Сергея Дмитриевича; светлая голова!
И вдруг из угла дивана прогудел мощный, шумящий бас Панкратия Гавриловича Сычова:
- Чего тебе его жаль? Вот уж не ожидал от тебя, Арсений! Туда ему и дорога, этому вашему Сазонову. В этакое кровавое побоище нас втянул. Уж два года воюем, страшно сказать, против четырех держав! В сапоги кровь заливается!.. Английский подергунчик ваш Сазонов. Масон!
И тяжело закряхтел, сбрасывая послеобеденную дремоту и готовясь поспорить.
Шатров промолчал.
Зато лукаво и едко усмехнулся Кошанский. Они с Панкратием Сычовым знали друг друга лишь шапочно, встречались редко, но взаимно питали друг к другу плохо скрываемую вражду.
- Ну, это - известный пунктик ваш, уважаемый Панкратий Гаврилович. У вас все масоны. А может быть, даже ж и д о-масоны? А?
- Что вы меня исповедуете? Вы не духовный отец, а мой не последний конец!
- Я вас вовсе не исповедую. Мы просто беседуем с вами. Я вас не понимаю.
- Чего тут не понимать!
Умиротворяюще вмешался хозяин:
- Господа, господа!
А внутренне усмехнулся: еще недавно, при встрече в Благородном собрании, Панкратий тайно предостерег его: "И чего ты, Арсений, не понимаю, вверился так этому Кошанскому: юрисконсультом он у тебя. Во все свои дела его пущаешь. В доме, слыхать, как свой... Остерегайся сего горделивца: злокозненнейший масон!"
Тогда он, Шатров, только расхохотался от всей души и, приобняв великана, повел его ужинать в ресторан Собрания.
И вот опять он со своими "масонами"! И где же? У него в доме, да еще на празднике его Ольги! Надо, надо гасить уже начинающуюся ссору.
Но Анатолий Витальевич Кошанский, быть может под влиянием шампанского, сегодня что-то оказался задирист. Улыбка предвкушаемого уязвления змеилась на его красивом, гладко выбритом лице, под длинными, вислыми усами:
- А знаете, дорогой наш Панкратий Гаврилович, - это я опять о Сазонове - его деятельность оценивал весьма сходно с вами один наш знаменитый земляк...
И остановился.
Сычов с неприязненным, мрачноватым любопытством побудил его продолжать:
- Ну, ну, какой-такой земляк?
- Распутин.
Мельник лениво-разочарованно протянул:
- А-а! Слыхали... Ну, так что он про Сазонова-то говорил?
- Надоел, говорит, мне этот Сазонов, надоел! Пора его убрать!
Сычов неожиданно рассмеялся - громко и весело. Сонливости его как не бывало. Озорным блеском сверкнули острые глаза из-под дремучих бровей.
- Молодец, ну, ей-богу, молодец, хотя и Распутин!
Кошанский был озадачен. Помолчав, он с ехидством в голосе сказал:
- Признаться, я не ожидал, что доставлю вам такое удовольствие, указав на столь почтенного вашего единомышленника по сему вопросу.
Старый мельник ничуть не обиделся:
- Вот именно, что п о с е м у вопросу. А что? Лучше бы Распутина было послушать государю, чем этих ваших господ Сазоновых да Милюковых, которые государя-императора на войну подсыкали! Что государю Григорий говорил: "Не воюй с Вильгельмом. Войны не надо. Не затевай кровопролития. Худо будет. Оба вы - хрестьянские государя над хрестьянскими народами!" Я другого чего не касаюсь в нем, а тут правильно рассуждал... Ефимович. А и не только он так считал. Были умные люди! Вот министр Петр Николаевич Дурново говорил: союз надо с Германией, а не война. Насчет Константинополя, насчет проливов - обо всем можно было договориться, ко взаимной выгоде. Германия в нас нуждается, мы - в Германии. У них монарх правит, и у нас - монарх. Или возьмем графа Витте: хотя и масон высших степеней, а то же самое говорил: союз с Германией. Не Германия нас в проливы, в Царьград не пускает, а завсегда - Англия. Испокон веку!
Тут не выдержал - вмешался Шатров.
Спор закипал.
- Ну, это, Панкратий Гаврилович, ты через край - насчет союза с Германией, прости меня за выражение! Какой может быть союз - союз всадника с лошадью? Им чернозем наш нужен, даровая рабочая сила, недра земли. Почему, скажи, пожалуйста, не понравилось нам, когда немцы договорились с Турцией железную дорогу строить Берлин - Багдад? Почему Россия решительный протест заявила, чтобы турки не смели главнокомандующим своей армии Лимана фон Сандерса ставить? Смотри, какой в Германии вой поднялся, когда мы торговые пошлины повысили, - уж тогда чуть до войны не дошло дело! А насчет Константинополя, проливов - не будь ты столь наивен. Уж если, друг, Германия утвердится на Босфоре, то для нас ворота в Средиземное море навеки будут захлопнуты. Замок на этих воротах не турецкий будет, а немецкой работы! Тогда никакого и Константинополя не будет, никакого тебе Царьграда!