Кошанский только потряс головой и с тихим смехом отвернулся: безнадежен, мол!
Третьим отозвался Кедров:
- А я, господа, быть может, проще всех смотрю на все, что там, в Царском и в Питере, происходит: рыба с головы тухнет!
За послеобеденным чаем собрались одни только старшие: остальных, даже Раису и Никиту, уговорил-таки поехать на лодке Сергей. Лесничиху с ними не отпустил муж.
Все еще под хмельком, юнец был настойчив:
- Ну поедемте с нами, Елена Федоровна! Ну что вы тут будете делать? Такой зной, а там, на Тоболе, э-эх! Мы плаваем всегда до бора, до большой излучины. Ваш ведь бор! А от воды такой прохладой веет! Опустишь руку в воду, поплещешь, побулькаешь, умоешь лицо - и все равно что искупался! А камыши... а река... Эх, почему я не Гоголь! Чуден Тобол при тихой погоде! Поедемте, Елена Федоровна. Я дам вам руль...
Лесничиха заалелась. Пожала плечами. Оглянулась на мужа - с какой-то жалостной, полудетской улыбкой.
- Поедем, Сеня?
Семен Андреевич передернул кончиком сухого, казачьего носа, засмотрел в сторону - преувеличенно равнодушно:
- Т е б я приглашает... молодой человек - ты и решай!
Все было ясно:
- Нет уж, Сережа, мы не поедем. Покатайтесь одни. Вас и так много.
- Вы что - боитесь, что наша лодка не выдержит? Да она двадцать пять человек поднимает.
Брата поддержал Володя:
- Вы знаете, какое у нее водоизмещение?
- Нет, нет, поезжайте. Спасибо.
И отошла.
Сергей скрежетнул зубами. И явно для лесничего, с презрением бросил:
- "Домострой" чертов... и это в наш век!
Стремительно повернулся и с дробным грохотом каблуков сбежал по ступеням веранды.
Лесничий беззвучно смеялся ему вслед. Ехидствовал.
Все уже сидели за чайным столом, как вдруг из прихожей, звяцая шпорами, подкручивая одной рукой и без того в ниточку пряденный ус, а другой слегка придерживая шашку, выпячивая в белоснежном кителе грудь, осанисто вступил в столовую становой пристав Иван Иванович Пучеглазов.
По лицу хозяина прошла легкая, мгновенная гримаса: словно бы уксусу нечаянно отведал.
Однако с непременным возгласом радушия и гостеприимства: - О! Дорогой наш Иван Иванович! - Шатров поднялся из-за стола, приветствуя гостя.
Становой зычно приветствовал всех:
- Здравия желаю, господа! Мир честной компании. Душевно приветствую дорогую именинницу! Арсению Тихоновичу! - Он приложил руку к сердцу.
Затем галантно, с замашками старого вояки, подошел к ручке именинницы, расправив усы, приложился, звякнул шпорами.
Долго тряс руку Шатрову, обеими руками. Смотрел на него увлажненным оком.
Когда же уселся, и выпил заздравную стопку шустовского коньяку, и стал закусывать, Арсений Тихонович спросил его с хозяйской радушной укоризной:
- Что ж вы на этот раз с запозданием, дорогой Иван Иванович? А я вас даже и встретить не вышел: привык, знаете, что ваши певучие, валдайские, за версту о вашем прибытии звоном весть подают. А сегодня - без колокольчиков.
Прожевав кусок семги с лимоном, пройдясь по усам блистающей белизною салфеткой и крякнув, становой пристав с добродушно-плутоватой хрипотцой ответил, прекрасно зная, что Шатров ему не поверит:
- Да, да, отпираться не стану: люблю сей дар Валдая под дугой, люблю! Они у меня музыкально подобраны, по слуху, а не так, чтобы просто, как другие ездят: лишь бы с колокольчиками, звякают, мол, и ладно. Нет! Да вы и сами, дорогой Арсений Тихонович, как-то изволили осмотреть и помните? - прочли еще вслух надпись отлитую: "Купи, денег не жалей, со мной ездить веселей!" Их так и выпускают на заводе, с такой надписью...
- Так что же? Или сегодня не на своих прибыли лошадках?
- Нет, на своих. На каурых. Но колокольцы велел кучеру завязать, чтобы не звякали: утомили! Я к вам - после дальнего объезда... Утомили!
И снова склонил к закускам большую лысую голову. Прислуга Шатровых так и звала его заочно - Лысан: "Ой, колокольчики слыхать, Лысан к нам едет!.."
Да! Велел завязать колокольчики, забыл только добавить, что сделал это не далее версты от шатровской мельницы!
Пока Ольга Александровна потчевала вновь прибывшего гостя и управляла чайным застольем, Шатров успел улучить мгновение - подать тайный знак Кедрову. Тот незаметно вышел из-за стола. В гостиной хозяин успел шепнуть ему:
- Это неспроста - с подвязанными колокольцами! Надо быть начеку. Если опасность близка, я велю немедленно для тебя заложить пару и чтобы стояла наготове, на заднем дворе. Чуть что - садом, под берегом, мимо бани - там тебя никто не увидит, - задние ворота настежь, садись и - в город! А там уж знаешь - у кого. В городском нашем дому, я думаю, не безопасно: придут с обыском. Шатров Шатровым, а что я с девятьсот пятого поднадзорным у них считался - это они помнят! "Без колокольчиков, утомили" - ишь ты, старый лис! Конечно, пронюхал о чем-то! Ну, ничего: Лысана нашего я не очень опасаюсь: он у меня на золотом кукане ходит!
Хозяин скоро вернулся к гостям.
После чая, совмещенного для него с роскошным именинным обедом, опоздавший гость изъявил хозяину непременное и неотложное желание "подышать на лоне природы, а вернее отдышаться", - так сострил он, похлопав себя по животу.
И хозяин понял: они вышли только вдвоем.
Шатров захватил с собою ящик с сигарами. Они уселись в азиатски раскрашенной многоугольной беседке, над самым Тоболом. Сквозь лениво покоящуюся листву тополей сверкала река. Доносился большой отрадный шум вешняков.
Становой закурил.
- О! Гавана? Давненько не баловался такой роскошью! И откуда ты их берешь, Арсений Тихонович? И в Кургане ни за какие деньги не достанешь.
Шатров, улыбаясь, возразил:
- Все дело в том - з а к а к и е. И ты забываешь, что есть у нас на Тихом океане богоспасаемый русский порт - Владивосток, единственное пока что окно в заокеанские страны. Там, брат, все блага мира!
- А-а!
Любуясь знойным сверканием реки, отдуваясь в прохладе, становой неторопливо наслаждался сигарой. Шатров решил первым не начинать: давний опыт обращения с подобными людьми научил его выжиданию.
И Пучеглазов не выдержал; искоса, хватко метнув злой взгляд на хозяина, становой начал, приглушая свой голос для пущей доверительности:
- Вот что, Арсений Тихонович, дорогой мой. Ты меня знаешь не первый год, и я тебя знаю. Не будем играть в прятки... Но чтобы никому ни звука! Я ради тебя нарушаю долг службы, присягу моему государю... Твоей чести вверяюсь... Но... хочу тебя спасти.
Шатров трудно усмехнулся:
- Что-то уж очень страшно, Иван Иванович! Чем я так нагрешил? Говори все. Даю слово. Буду нем, как могила.
Становой за это последнее слово и ухватился:
- А ты не смейся, Арсений Тихонович! - В голосе его прозвучало явное недовольство столь спокойным и даже как будто издевательским ответом Шатрова. - А ты не смейся: этим не шутят! Время военное: как раз могилой запахнет!
Арсений Тихонович побагровел, тяжело задышал:
- Слушай, Иван Иванович! Хочешь гостем быть - честь и место! А эти разговорчики, господин становой пристав, прошу вас оставить. Шатров много пуган, да только никого не баивался.
Он встал.
И тогда Пучеглазов понял, что перехватил через край. Голос у него стал иным, почти заискивающим, задушевным. Ласковым, подобострастным движением руки он удержал Шатрова за кисти шелкового пояса, опоясывающего рубаху, и стал их гладить и перебирать на ладони.
- Успокойся, Арсений Тихонович! Ты не так меня понял... Э, да что там, на, читай, читай своими глазами! - Он протянул Шатрову серый печатный листок.
- Что это?
И Шатров отстранился.
- Читай. Эти листовочки твои помольцы, и уж не в первый раз, у себя на возах стали находить, между мешками... Каким путем она попала ко мне это служебная тайна. Тут уж ты меня извини. Да и не имеет значения для тебя. А вот читай.
Печать была чрезвычайно мелка, и Шатров охлопал было карманы брюк, ища привычно очки, но вспомнил, что они в пиджаке, и стал читать так.