Тимоха судорожно вздрогнул, проснулся. Крепко зажав в руке нож, он выскочил из шалаша, кругом обошел полянку. Серко тоже проснулся, кинулся в темноту, тревожно гавкнул раз и отстал, вернулся к хозяину.
Кругом — никого. Тишина, темнота. В костре чуть тлеют догорающие головешки. Тимоха сгрудил их в кучу, бросил сверху сухих сучьев, подул на угли. Пепел пышным облачком разлетелся в стороны, и опять заплясали над костром веселые язычки пламени. Темнота отступила немного, высветив одну сторону шалаша.
Тимоха погрел руки над костром, потер их одна о другую. Погрел босые ноги.
«К чему такой сон проклятый приснился? — подумал он.— Не к добру, видно...»
Посидел у костра и вдруг заметил, что наступает рассвет. Темень на глазах серела. И поляна, и лес — все кругом было окутано густым тяжелым туманом. Туман стеной стоял вокруг, и чудом казалось, что в этом молочном море одиноко пылает костер, освещая край шалаша, что лежит тут собака, кольцом свернувшаяся у ног хозяина.
Чем выше поднималось невидимое солнце, тем белее становился туман, тем легче он становился. Вот он совсем полегчал, потянулся лениво кверху, нехотя отрываясь от земли, И вдруг, как в сказке, появилась кругом поблекшая трава, на ней один за другим выросли пни, точно кто-то за ночь успел вырубить лес. Пни быстро тянулись кверху, превращаясь в деревья, и вот уже все кругом стало опять, как вчера, только внизу над речкой еще плавало молоко тумана.
Вместе с рассветом в лесу приходит к человеку смелость и бодрость духа. Тимоха забыл о страшном сне. Сейчас его беспокоило другое: чем кормиться сегодня? Будет ли рыба в морде? Как дальше жить?
С гладкого ствола березы он срезал кольцо бересты, вырезал стельки, заложил в просохшие лапти и обулся.
Оставляя ясный след на серебряной от росы траве, не спеша направился к речке. Тут в низине кое-где лежал на траве тонкий иней. Воздух был чистый и студеный.
— Гляди, Серко, иней пал,— сказал Тимоха.— Скоро заморозки начнутся, а там и зима. Избу нужно строить...
По скользкой от инея, будто выбеленной за ночь лесине он осторожно добрался до морды, потянул ее из воды и тут же услышал частые всплески.
— Не зря мы старались, попался кто-то,— весело сказал он и вытянул морду на берег.
На берегу развязал узкий конец морды, опрокинул ее над землей, и на траве тревожно забились красноглазые плотвички, полосатые окуньки и два темных скользких налима. Возле них весело засуетился Серко, словно и он радовался первой добыче.
— Есть маленько,— сдержанно сказал Тимоха.— Для начала неплохо. Дай бог... Водится, видно, Горластая, и в тебе рыбка.
Он поставил морду на прежнее место, срезал длинный ивовый прут, через жабры нанизал на него рыбу и, довольный, пошел назад к шалашу.
— С одной морды за ночь и на обед, и на ужин, да и на завтрак останется. А сделать еще морды? Нет, Серко, с голоду не помрем,— сказал он.— Лучше этого места, пожалуй, и не сыскать. Здесь и строиться будем.
«К чему только этот сон дурной снился?» — вспомнил он, но, тут же отбросив эту мысль, принялся чистить рыбу.
Уха получилась не больно вкусная. Без соли какая уха? И ни луковки, ни кореньев — ничего. Вода да рыба. Подумал было Тимоха бросить в уху картошку да луковку, но утерпел, оставил на черный день.
Но вкусно не вкусно, а, похлебав ухи, Тимоха повеселел. Повеселел и Серко, дочиста подобравший все косточки и головки.
— Вот и поели мы с тобой, Серко,— вставая, сказал Тимоха.— Как-никак, а сыты. Строиться будем теперь.
Он вышел на середину поляны, выбрал ровное место, опустился на колени. Крепко зажав в руке нож, широко размахнулся, с силой вонзил его в землю. С хрустом разрезая корни травы, провел ножом по земле, рядом прорезал вторую полосу, поднял дерн и рукой потрогал черную жирную землю. Потрогал, размял в пальцах, понюхал...