— Ты глянь-ка, Серко, как солнышко светит и пригревает. Ровно по-весеннему. В эту-то пору, мама сказывала, солнце на лето поворачивает, а зима — на мороз. Каждый день теперь прибывать будут дни. Маленечко, на воробьиный шаг, а все прибудет. А уж морозы пойдут теперь самые лютые. Ну, да нам-то морозы теперь нипочем!
В лесу было тихо. Казалось, что все живое затаилось, скованное холодом. Только дятел где-то на сушняке робко и редко, не так, как летом, стучал своим клювом. Шарканье лямп по снегу далеко разносилось по лесу. Остановится Тимоха на минуту, чтобы оглядеться, и даже дыхание свое слышит, и как сердце бьется, тоже слышит. Тишина. Только ветерок чуть шумит хвоей, бродит не спеша по верхушкам деревьев. Пробежит, качнет ветви, пухлые снежные комья на них сверкнут тысячами огней. Иной не удержится, сорвется, покатится вниз по веткам, зацепит другие, и дерево вмиг одевается густым облаком белой сверкающей пыли.
В тайге зимой все подвластно холоду. И люди, и деревья, и зверь, и птица — все прячутся, кто как умеет. Белка и заяц — те новые шубы надевают каждую зиму. Куропатки и рябчики в снег зарываются от мороза, медведь — в берлогу, мышь — в нору.
Один только ручей в овраге будто и не чует холода. Кругом сугробы, мороз трещит, речка и та замерзла, а ручеек не стынет и под лед не прячется. Бормочет себе, будто за лето не наговорился с кем-то. Голый, черный, как летом. Над водой клубится жидкий парок, будто не вода течет, а кипяток. И петляет, петляет, как заячий след. Летом и не увидишь его — прячется в траве да в кустарниках, а сейчас весь на виду как на ладони.
Рядом с ручьем большие следы, точно стадо коров прошло на водопой. Лоси тут шли. И не раз, видно. След и свежий, и старый — вперемешку.
— И чего они всё по оврагу бродят? — вслух раздумывал Тимоха.— Если воду пить, так тут бы и пили, а то идут куда-то, точно гонит их кто. А дай-ка и мы, Серко, по следу пройдем, посмотрим, что их там манит.
...Чем ближе к истоку, тем круче становились склоны оврага. Снег на них не держался, срывался вниз. Они, как темные стены, сходились всё уже и уже. Вот и ручей кончился, и овраг кончился. Из-под крутого берега, из-под лохматых корней бежал тоненький родничок. А след лосиный шел дальше. Вот он свернул в сторону. Тут лоси, скользя и срываясь, лезли на крутой голый берег. И тут столько было следов, что сразу стало понятно, что не раз топтались здесь лоси на одном месте. Разглядывая следы, Тимоха вдруг понял, что влекло сюда лосиное стадо. Земля тут была не черная и не бурая, а светло-серая, каменистая, как лед, и повсюду на этой земле частыми бороздками, точно резцом прорезанные, виднелись следы лосиных зубов. Вот оно что!
И, видно, сладкой была тут земля. Вон как старались лоси: и на колени становились, и срывались, и снова лезли по круче...
Полез и Тимоха по следу. Ухватился рукой за торчащие из земли плети корней, тоже, как лось, встал на колени, дотянулся, прильнул лицом к холодной шершавой земле, погрыз зубами, почмокал губами. И тут расплылось в улыбке Тимохино лицо, повеселели глаза...
— Соль! — крикнул он.— Соль, Серко, иди-ка сюда! Соль мы с тобой нашли. Клад нашли! Вот так.
Серко прибежал на зов. И он тоже грыз и лизал соленую землю. Видно, тоже по соленому соскучился. А Тимоха уже топором вырубил кусок соленой земли, отряхнул, огладил руками и сунул за пазуху.
— Это с собой возьмем, есть будем. А не хватит, еще придем. Теперь мы, Серко, дорогу знаем. Тут всем хватит, не бойся. А с солью и рыбка лучше пойдет, и мясо вкуснее будет. А теперь еще божье дерево поищем. Пойдем, Серко.
Они вылезли из оврага, пошли дальше в лес. Тимоха облюбовал толстую, низкорослую сосну с кроной, похожей на стариковский колпак, постучал обухом по стволу, прислушался.
— Ишь какая, как камень. Знать, и есть самая божья,— сказал он, поплевал на руки, перекрестился и принялся рубить.
Когда сосна упала, он отрубил короткую, не больше аршина, чурку, вытесал клин, расколол чурку пополам, взвалил половину на плечо и зашагал к дому.
В тот вечер домой он пришел довольный, как с удачной охоты: за пазухой лежал драгоценный кусок солончака, а на плече божье дерево для иконы. Но когда уже считанные шаги остались до крыльца, Тимоха вздрогнул от неожиданности. Где-то над головой он услышал глухой громкий крик:
«Гу-ху-ху-хуу!»
«Филин где-то»,— догадался Тимоха и передразнил:
— Гу-ху-ху-хуу!
Глухой крик повторился, как эхо: филин ответил Тимохе. Птица сидела на крыше избушки и во все глаза смотрела на Тимоху и на Серко.
— Вон гость какой к нам пожаловал,—сказал Тимоха.— Ты не тронь его, Серко, не пугай. Пусть мышей ловит. Ты смотри какой пучеглазый! А когти-то как у медведя. Недаром он зайцев одолевает... А ты с ним дружи. А то и тебе в морду вцепится, рад не будешь.