Но Серко, похоже, и не собирался ссориться с филином. Он с любопытством смотрел на странную птицу, дружелюбно помахивая хвостом. И филин не собирался ссориться. Он сидел на крыше, спокойно поводя большой круглой головой, украшенной огромными оранжевыми глазами и черными хохолками ушей.
— Вот он, леший-то наш,— догадался Тимоха.— Это он нас, Серко, по ночам пугал. Теперь знать будем. А икону все равно сделаем. Без бога никто не живет...
Дома он отколол от чурки толстую доску, с двух сторон гладко обтесал ее топором, поднял с пола потухший уголек, начертил на доске женское лицо и принялся ножом отделывать икону.
— Пусть на маму мою будет похожа. Добрая она, как богородица. Вот и буду им двоим молиться...
К вечеру Тимоха вскипятил в котелке воду, бросил туда раздробленный кусок солончака. Когда вода выкипела, на дне и на краях котелка толстым слоем запекся белый налет. Тимоха соскреб жесткий порошок, бросил щепотку в рот, пососал, как конфетку, и проговорил обрадованно:
— Соль, Серко. Настоящая соль! Давай-ка сейчас ужин себе сварим... с солью.
Он высыпал соль из котелка на конец нар, достал с чердака кусок медвежьего мяса, мелко изрубил его топором, бросил в котелок, поставил на огонь и тут же посолил варево.
Пока на огне бормотал котелок, Тимоха доделал икону. Потом в правом углу избушки приделал маленькую полочку — божницу, поставил на нее икону.
Глава девятая
РАЗБУШЕВАЛАСЬ ГОРЛАСТАЯ, РАЗБУШЕВАЛАСЬ...
И в северной тайге тоже бывает весна. Только сюда приходит она позже, чем на юг. По тайге-то не скоро пройдешь!
После трескучих крещенских морозов наступили метели, снегопады, оттепели. Бывало, закрутит, завертит вьюга, да так, что и леса не видно. Будто ведьмы с чертями на свадьбе гуляют. Снегу навалило навалом. Кругом белым-бело. Снег засыпал валежины, запорошил каждый сучок, каждый кустик. Избушку Тимохину чуть не сровняло с землей. И Горластую с берегами сровняло. Замолчала Горластая, притаилась под снегом, копила силы к весне, чтобы разом вырваться из-подо льда и дальше бежать по своим делам.
И вот как-то небо прояснилось, по-весеннему тепло засветило солнце. Умчался куда-то, утих ветер. С ветвей елей и сосен упали влажные комья снега и увязли в пышной белой перине, оставив в ней глубокие лунки. Деревья стряхнули зимнюю одежду, скинули студеную тяжесть, распрямились, позеленели. Только березы да осины все еще сиротливо стояли голые и черные.
А солнце с каждым днем все выше поднималось над лесом, с каждым днем длиннее становился его путь. С южной стороны крыши прозрачными морковками до самой земли повисли сосульки. И хоть много снегу нанесло зимой на поляну возле избы, а все равно южный склон первым вылез из-под снега. Сперва черным лоскутом проступила небольшая проталина. На другой день она стала пошире, а там и весь склон обнажился и вылезла из-под снега прошлогодняя, поблекшая трава.
Тимоха по утрам выходил на крыльцо, подолгу смотрел на поляну, на речку, на зеленую даль леса. Он радовался теплу и солнцу и, вернувшись в избу, истово крестился на самодельную икону:
— Помог господь дожить до весны. Слава те господи! Летом все полегче станет...
Потом он садился на нары, точил на бруске нож и топор, глядел в ледяное окошечко и грустно думал о Налимашоре.
Горластая зашевелилась. Выспалась, видно. Лед на ней посинел, вдоль берегов легли трещины. Потемнела река. Кое-где появились наледи. Потом стал набухать, подниматься лед, и однажды рано утром Тимоха услышал непонятный гул, будто на всю тайгу налетела страшная буря.
Тимоха перекрестился на икону, вышел на крыльцо. Было тепло и безветренно. На краю крыши спокойно сидел филин, лениво покачивая круглой головой, словно поздравлял хозяина с добрым утром. А тайга гудела.
— Горластая разбушевалась,— догадался Тимоха.— Пойдем-ка, Серко, поглядим поближе, что там творится. А дверь закрывать не станем. Тепло теперь, а у нас там сыро да душно.
Река будто ошалела. Выхлестнулась из берегов, разгулялась, разлилась по низинам, затопила лес. Синий лед сгорбился, затрещал, сорвался с места и пошел крушить все на своем пути. В узком русле льдины сталкивались друг с другом, вставали дыбом, лезли на берега. Они разбивались, крошились, ныряли друг под друга. Чем выше поднималась вода, тем шире расходились льды. Как чудо-богатыри, толстые льдины выползали из русла, прозрачными лбами с разгона бодали деревья, стоявшие на пути. И если не хватало у дерева силы устоять от такого удара, оно падало и, крутясь, уплывало, подхваченное быстрым течением, вместе со льдами, вместе с валежинами, поднятыми водой, вместе с клочьями прошлогодних трав и с подмытыми кустами.