Без него тут ничего не изменилось. Как было, так и есть. Ни одной новой избы. Зато старые все на месте — и то хорошо.
Вон на самом высоком месте стоит отцовская изба. Похоже, она всех больше в деревне. Ворота огородные, что они с отцом ставили, тоже на месте. И еще двадцать лет простоят. Батя уж если что делает, так на годы... А мама, наверно, хлопочет сейчас по дому. Беспокойная она, заботливая. За день-то и не присядет другой раз. Все бегает, копошится, никогда без работы не бывает. И сейчас небось тесто замесила, хлебы печь будет. Вкусный хлеб у нее получается... Вот бы сейчас домой! И хлеба попробовать, и маму повидать. Тут и ходу всего ничего. Но нет, близок локоть, да не укусишь...
«Тятя, наверно, такой же, как и был. Теперь-то, может, и жалеет меня, как вспомнит, а тогда не пожалел... Максимка, может, женился... Да нет, рано ему, молод...
Фиска? Вот к ней можно. К ней и пришел. Что она теперь делает? Кудель прядет или еще чего? И не знает, что я тут, рядом с ней, за ней пришел... А может, и забыла наш уговор, передумала. Скажет: «Где родилась, там и помирать буду». Нет, знаю, так не скажет...
У Кондрата совсем почернела изба и вроде покосилась. Прыткий он, а хозяйство свое поправить силенок не хватает. И ума маловато у мужика, а гляди-ка, всю почти жизнь царю-батюшке служит.
И у Еремея крыша покосилась, сгорбилась. Вся в хозяина. Обновить-то некому крышу. Хозяин сам, поди, век доживает. Ну да и то говорят: скрипучее дерево дольше держится. А Овдя, та, поди, все молодеет. Ее здоровьем бог не обидел. Ей-то что...»
По деревне ходили люди. Но отсюда, из кустов, не видно было, кто. Далеко. Не узнаешь.
Тимоха вылез из кустов, разулся, вброд перешел речку и спрятался в кустах возле дощатого мосточка, с которого бабы полоскали белье. Отсюда хорошо была видна Фискина изба. Бедная изба. Крыльцо низкое, сараюшки маленького и того нет. А может, и Фисы нет? Мало ли что могло случиться! Может, замуж вышла, не дождалась...
Тимоха глаз не сводил с избы. Ждал. И дождался наконец. Открылась дверь. Кто-то вышел из избы, постоял на крыльце, пошел в огород. Лица Тимоха не видел, но по походке узнал: она, Фиска!
Она сняла с жерди белье, собрала в охапку, понесла в избу. И в это время услышала глухой знакомый крик: «Гу-ху-ху-хуу!»
Встрепенулась испуганно. Огляделась кругом. Прислушалась. С речки снова донесся тот же негромкий, знакомый крик.
— Неужто ты, Тимоша? — шепотом сказала Фиса.— Сохранил тебя господь, ко мне привел. Слава те господи...
Она помедлила немного, потом торопливо бросилась в избу, собрала с лавки первые попавшиеся тряпки. По узкой тропинке бегом побежала к речке, поднялась на мостки, бросила тряпки. Посмотрела кругом... Никого. Ни звука. Только чуть слышно ниже, в броду, бурлит вода, о чем-то шепчется с камушками.
«А может, почудилось?» — подумала Фиса, взяла одну тряпку и принялась полоскать. И только нагнулась над водой — оттуда, из воды, глянуло на нее бородатое лицо с длинными лохматыми волосами. Чужое, страшное лицо, а глаза знакомые, добрые, голубые. И лоб знакомый, Тимохин лоб. А шрам на щеке — незнакомый. Не было у Тимохи шрама...
Фиса замерла от испуга. Но тут лицо в воде расплылось в улыбке и совсем рядом, где-то возле уха, послышался тихий, знакомый голос:
— Это я, Фиса, не пугайся. К тебе пришел... За тобой...
Фиса, страшась чего-то, подняла голову. Выпрямилась, обернулась. И тогда не в воде, а в кустах ивняка увидела то же лицо.
— Это я, Фиса... Я, Тимоха,— спокойно повторил тот же голос.— Не узнаешь?
— Узнала, Тимоша, как не узнать,— дрожащим голосом проговорила Фиса, во все глаза уставившись на Тимоху.— Узнала...
— К тебе пришел, Фиса. К тебе-то можно вечером? Ты одна?
— Одна, одна, заходи. Ждать стану.
— Баньку пожарче натопи. Попариться надо,— торопливо сказал Тимоха.— Я прямо в баню приду. А теперь уходить мне надо. Нельзя мне тут, увидят...
Шурша кустами, он ушел куда-то по берегу. Фиса схватила тряпки и побежала домой.
Вечерело. Вверху в небе было еще светло как днем. Вечернее солнце, спрятавшись за лесом, все еще освещало высокие перистые облачка. Они как огненные перышки плыли где-то в вышине. А внизу, в густом ельнике, уже царила темная ночь.
Тимоха до темноты терпеливо сидел в лесу. И только когда сумерки из леса сплошной черной тенью подползли к деревне и вычернили крыши и стены домов, оглядываясь и прислушиваясь, Тимоха выбрался на опушку.