— Клад? — Тимоха усмехнулся недоверчиво. — Откуда тут клады?
Фиса сменила догоревшую лучину, снова села рядом с Тимохой.
— А жили здесь люди. Давным-давно. Смелые были да богатые. Золота да серебра у них было видимо-невидимо. Вот они и зарыли клад. А сами ушли куда или вымерли, кто их знает...
— А ты-то откуда знаешь про то?
— Кондрат своей бабе сказывал, а она — мне. Только чтобы никому я об этом. Я на кресте поклялась, да тебе-то, думаю, можно?
— Чепуху несет Кондрат, под старость, видно, из ума стал выживать,— с улыбкой сказал Тимоха и тут же перевел разговор на другое: — Хлеб у тебя, Фиса, хорош. Давно я хлеба не ел, так он мне как пряник.
— А как же без хлеба-то?
— Мясо да рыбу добываю. Ими и кормимся. Избушку себе я срубил.
— Похудел ты, Тимоша,— Фиса рукой провела по его щеке,— измаялся... А шрам-то у тебя откуда? Раньше вроде не было...
— С соседом своим не поладил, с Михаилом Ивановичем. Пришлось силами мериться. Ну да слабоват он оказался малость...
Фиса улыбнулась ласково:
— А ты ешь, Тимоша, ешь.
— Да уж сыт вроде. Давно так не ел. А теперь бы в баньке попариться. Натопила?
— А как же! Велел же. Готова баня, пойдем. Ты парься, а я в предбаннике покараулю. Вдруг да кто зайдет? Штаны вон да рубаху я тебе приготовила. Веник и лучина в бане...
Попарившись всласть, Тимоха лег отдохнуть. Фиса села рядом, рассказывала о соседях. Тимоха слушал позевывая. С устатку клонило его в сон.
— Вот что, Фиса,— сказал он наконец,— теперь я высплюсь, завтра день отдохну у тебя и обратно пойду. Один. Не возьму тебя покуда.
— Как — не возьмешь?— обиженно спросила Фиса.— То жди, а теперь не нужна, что ли, стала?
— Да не то,— успокоил ее Тимоха.— Как — не нужна? Нужна. Только я тебе худого не хочу. Тут ты трудно живешь, а там того труднее. Избушка у меня как конура. Есть другой раз нечего. Ни хлеба нет, ни картошки. Возьму у тебя семян, хлеб посею, огород посажу, а на тот год и тебя приведу. Вот так.
— А мне ничего и не надо, Тимоша. Ты живешь, и я проживу. Буду с тобой, и ладно. Помогать тебе буду. Вместе-то полегче станет. А здесь не останусь я. Кондрат клад добудет, Захарку выкупит, а тогда мне в петлю либо в речку. А третьей и дороги нет...
Тимоха помолчал, подумал.
— А ты и не думай меня оставлять, слышишь! — не унималась Фиса.— С тобой мне нигде не страшно. И ты не бойся. Бойся тут оставлять. Оставишь — не увидишь больше. Чует мое сердце...
— Ну, коли так, тогда вот что,— Тимоха повернулся на бок, привстал на локоть,— пойдем, когда так. Собираться нужно. До света уйдем в лес, чтобы никто не видал.
Фиса зажгла новую лучину. Тимоха встал, обулся. Вместе пошли в чулан. Из сусека выбрали в мешок всю муку.
— Муку заберем,— сказал Тимоха.— Сам понесу. А то до нового урожая без хлеба тебе трудно будет.
Забрали зерно, сколько было. Из подполья набрали картошки, с полатей спустили лук.
— Иголки, нитки, холсты — это все забирай. Там носить нечего. Да льняного семени не забудь. Посеем лен. Если капуста, редька есть — всех семян бери, хоть по щепотке. Да лопату железную не забыть. Нужна будет лопата.
— Возьму, Тимоша, все возьму, ничего не забуду. Донесем только как?
— Донесем. Тут недалеко. Отдыхать будем.
Фиса бегала по избе, торопливо собиралась навсегда уходить из родного дома в глухую тайгу, в убогую хижину, а радовалась так, точно идет она в богатый дворец.
Наконец всё собрали, сложили в два больших мешка. Фиса сделала лямки из кушаков. Перед рассветом Тимоха накинул на плечи лямки, помог Фисе поднять тяжелый мешок. Она окинула избу озабоченным взглядом: все ли взяла, не забыла ли чего? Глянула в угол над столом, перекрестилась :
— Прости мою грешную душу, мать богородица! — сказала она и сняла с божницы самую маленькую иконку.— Ну, пойдем с богом, Тимоша. Пора. А все остальное пусть людям останется.
И, не оглядываясь больше, она потушила лучину.
Глава вторая
НОЧЬЮ ЛУННОЙ
Когда Тимоха тайком уходил с Фисой из Налимашора, Кондрат действительно был в лесу. Ходил он туда не очень часто, только в светлые лунные ночи, но ходил все-таки.
Версты за три от дома было у Кондрата охотничье угодье. По неписаным налимашорским законам никто не имел права не только промышлять дичь или зверя, но и просто находиться там. Так уж заведено было, что у каждого хозяина свое место было в лесу и места эти передавались из рук в руки по наследству и по старшинству.