— А девке родню недолго искать. Ты что думаешь: всю жизнь так и будет твоего Захарку ждать? Когда еще он вернется, да, не дай бог, может, хворый, как Терентий. Видно, кого другого нашла. Долго ли в ее годах?..
— Ума не приложу,— покачала головой Домна.
— А тут и ума немного нужно,— сказала Авдотья. Она села поближе к соседке и на ухо ей зашептала: — А еще я тебе скажу, тебе только одной, там у ней в избе, у порога, штаны мужские да рубаха. Рваные, грязные. Штаны-то вот такие...— Она руками показала, какой длины были эти штаны.— Тимошкины, видно, штаны-то! С ним, похоже, и ушла...
— Да неужто? — вскинулась Домна.— Вот беда-то!
— Верно говорю! Я всегда думала, что живой он. По лесу бродит, своего часа ждет. Вот и дождался, увел Фиску. Так и вышло.
— Ой, баню она вчера топила...— вспомнила Домна.— Я еще подумала, чего это она на неделе топит, да за делами-то так и забыла. А ведь хотела сходить да спросить.
— Для него, выходит, и топила,— поддержала Авдотья.— Он с вечера попарился, а ночью вместе с Фиской и ушли. Ишь варнак! И не видел и не слышал никто. Ловок!..
Войдя в Фисину избу, Кондрат первым делом сунулся в открытый настежь чулан... Внимательно осмотрел все кругом, наклонился над сусеками, пощупал рукой...
— Муку подчистую выгребла и зерно с собой унесла,— зло сказал десятский и полез в подполье.
— И картошку почти всю забрала. Так, на дне осталось,— сказал Кондрат, поднявшись.— Выходит, ушла, да не одна ушла-то. Не Тимошки ли тут работа? Ты как, Еремей, думаешь?
— Да кто же знает? Тимошки-то, может, и в живых нет,— равнодушно откликнулся Еремей.
— Стало быть, жив варнак. Больше некому. А одной ей разве унести? Чай, не лошадь... Помог кто-то. А кому, кроме Тимошки? Ну подожди, варнак! Найду я на тебя управу!— все пуще расходился Кондрат.— Уряднику донесу. Найду бродягу... В каторгу сошлю! В тюрьме сгною!..
Он потоптался в горнице и приподнял крышку короба.
— И здесь, глянь-ка, все пусто. Тряпки рваные одни. Ну подожди, варнак! Доберусь я до тебя...
Выходя из Фисиной избы, Кондрат вспомнил вчерашнюю ночь и невольно поежился.
«Нынче ночью пошел,— подумал он,— когда я на полянку ходил... Ладно, что не встретились. Теперь ему, варнаку, все нипочем. Что с него возьмешь?..»
Заслышав шаги на крыльце, жалобно заблеяли в овине голодные овцы. Кондрат прислушался, но промолчал.
— Скотина-то не кормлена. Не пропала бы,— сказал Еремей.
— Вижу,— коротко бросил Кондрат, а про себя подумал: «Возьму к себе овечек. Мне не в убыток. Пусть кормятся...»
— Может, к Федоту зайдем? — предложил Еремей.
— А что к нему ходить? Говорить-то что с ним? Ему-то Тимошка сын родной... Ладно, потом подумаем. А теперь прикажу заколотить избу, раз бесхозяйная...— сказал Кондрат и, круто повернувшись, направился к дому.
— Выходит, в Налимашоре еще одним жителем меньше стало...— стараясь не отставать от десятского, себе под нос пробормотал Еремей.
Второй день Тимоха с Фисой шли по лесу. Шли без дорог, без троп. Шли прямиком через овраги, через лощины, через густые ельники и буреломы.
Злой, порывистый ветер не переставая шумел вершинами деревьев, безжалостно качая их во все стороны. Казалось, весь лес ходит ходуном от этого ветра.
Второй день шел дождь. Мелкий, густой, теплый. Он то прибавлял, то утихал, надоедливо накрапывая, и тогда между деревьями сыпалась сверху похожая на туман водяная пыль. Давно ли земля была сухая, а за два дня раскисла, размокла, как болото. И ветви деревьев не защищали ее от дождя. Сами намокли, точно пропитались водой, и теперь мелкие капельки дождя скользили по сырым веткам, сливались в большие капли, падали вниз и громко шлепались на молодые листочки кустарников и травы.
Заденешь ненароком ветку сосны или рябины, и на землю шумной стайкой сыплются тяжелые капли.
Тимоха шел впереди, время от времени отводил рукой сучья, мешавшие на пути, пропускал Фису и снова уходил вперед. Фиса шла не отставая, шлепая лаптями по сырой земле.
Она промокла до ниточки. С платка, с растрепанных волос по лицу струйками стекала вода. Кончиком мокрого платка Фиса то и дело вытирала лицо.
Шли больше молча, устало переставляя ноги. Сейчас бы в избу зайти, посидеть у огня, обсохнуть, поесть... Да где тут в тайге найдешь избу?
Фиса положила голову на плечо Тимохе...
«Ушел вот я из дому,— думал Тимоха,— в тайгу ушел. А куда же больше? Скрылся от людей, от родной матери скрылся. Теперь мне тайга матерью стала, теперь от нее никуда не уйдешь... Видно, всю жизнь так проживу, и никто знать не будет. От царева закона ушел... А не ушел бы — так тоже не сладко. Да вот Фиса... Увел и ее от людей. В лес увел, нужду хлебать. Мне-то ладно, а ей как будет?»