Они прошли ложбинку по топкому болоту. Вышли в липовую рощу. Впереди новый ложок, заросший кустами смородины и высокой травой.
Тимоха оступился. Фиса сразу заметила это и сказала ласково:
— Устал ты, Тимоша, котомка у тебя тяжела...
— И то,— согласился Тимоха и глазами выбрал место.
В ложке протекал узкий молчаливый ручеек. Рядом с ним, между липами, стояла высокая ветвистая ель. Тимоха зашел под нее, тяжело опустился на кривой бугорчатый корень, похожий на змея-великана.
— Отдохнем малость,— сказал он, снял мешок со спины у Фисы и повернулся спиной к ней: — Пособи-ка!
Она сняла тяжелый мешок, поставила его вплотную к стволу ели, облегченно вздохнула и села рядом с Тимохой.
Тимоха помыл руки в ручье, горстью зачерпнул воды, попил. Фиса тоже напилась вволю. Сидя поели. Вставать не хотелось. И мох и трава отсырели под елкой, но все равно хотелось лечь и заснуть. Да некогда было спать: пока светло, шагать нужно.
Фиса положила голову на плечо Тимохе, закрыла глаза. Задремала вроде. Тимоха сидел грустный, задумчивый.
— Пошто ты, Тимоша, молчишь всю дорогу? — не поднимая головы, спросила наконец Фиса.— Или обидела тебя чем?
Тимоха провел ладонью по мокрому лбу, поморгал глазами.
— А, Тимоша? — не дождавшись ответа, снова так же тихо спросила она.— Ты о чем сейчас думаешь?
— Да вот, может, зря я тебя, Фиса? — неуверенно заговорил Тимоха.
— Чего — зря? — встрепенувшись, спросила Фиса.— Чего — зря?
— Ты послушай меня, Фиса,— уставившись глазами в ручеек, сказал Тимоха.— Не враг я тебе. Хотел доброе сделать тебе, а выходит худое. Сам, как шатун, живу и тебя туда же тащу. Легко, думаешь? Так зачем тебе такое наказание?
Фиса молча посмотрела в глаза Тимохе, стараясь понять его слова.
— С утра вот думаю,— продолжал Тимоха.— Иду вот, усталости не чувствую, дождя не замечаю... Все о тебе думаю. Жалко мне тебя. С людьми-то, может, лучше тебе? Ведь тут слова не с кем сказать. Онеметь можно. Одичать... Вот так.
Он замолчал, вспоминая дни одиночества. Приземистая избушка, полянка, Серко, Тюха, филин... Скука. Смертельная скука долгими зимними ночами... Может, и правда проводить Фису домой? С народом-то все веселей ей будет...
А у Фисы глаза налились слезами, чуть заметно задрожали губы.
— А я так, Тимоша, думаю...— тихо сказала она.— Другая найдет себе по душе человека. Живет в нужде, из сил выбивается, а сама счастливая, не жалеет и на судьбу не в обиде. А с нелюбимым жить — так это в гроб лучше. С тобой, Тимоша, я хоть куда пойду! Пошла же? Самый ты лучший для меня, и жизнь при тебе самая лучшая...
Тимоха, не перебивая Фису, все еще глядел в быструю, чистую воду.
— Вот идем мы с тобой. Лес, дождь, комары... А мне все нипочем. Один ты мне нужен...— Фиса вытерла глаза мокрым концом платка.— И ты меня не жалей, Тимоша, счастливая я с тобой. И не смотри, что баба,— сильная я, живучая...
Тимоха обернулся к ней и повторил ласково:
— Добра я тебе хочу, Фиса.
— Да какого же добра-то еще? Вместе мы с тобой! А с тобой мне все хорошо. И не затем я пошла, чтобы назад ворочаться.
— Ну, коли так, пойдем. Отдохнули.— Тимоха встал, надел лямки мешка, помог Фисе.— Чай, холодно тебе? Ну да пойдем — согреемся.
— Согреемся, Тимоша! Ты не жалей меня, я крепкая.
— Ну, пойдем потихоньку. За этим липняком сосняк будет. Там переночуем. А завтра, бог даст, и до Горластой дойдем.
И они опять принялись шагать, без дорог, без троп, напрямик. По-прежнему моросил дождик и земля хлюпала под ногами. По-прежнему холодно было и тяжело тянули мешки. Но как-то после этого разговора и шагалось легче, и теплее казалось, и они не заметили, как дошли до сосняка, не заметили, как и дождь перестал. Не заметили, как удлинились тени и подошел вечер.
В сосняке получше стала дорога. Тут рядом можно было идти, и Фиса поравнялась с Тимохой.
— А знаешь что? — сказала она.
— Что?
— Хорошо нам с тобой. Или нет? Что опять замолчал? Скучаешь?
— Нет, не скучаю,— ответил Тимоха,— только, думаю, устала ты, не рада, что и пошла...
— Ну вот, ты опять о том же,— перебила Фиса.— Говорю, не жалей ты меня. Мне мать-покойница говорила: «Нет худа без добра». А мы худо позади оставляем, а добро впереди у нас.
— Ну, молчу,— согласился Тимоха и добавил:— Придем вот. Полоску вскопаем, хлеб посеем, картошку посадим. Рыбу ловить станем. Проживем. Избушка у меня тесновата. Ну, да лес не возить, новую срубим. Амбарчик бы нынче поставить да яму выкопать, картошку сложить. Вот так.