— Баньку построить надо,— сказала Фиса.
— И баньку, а как же? — согласился Тимоха.— Баньку первым делом... Ну, однако, ночь подходит. Добро, хоть дождь перестал. Костер разведем, подсушимся, отдохнем, а тут десять верст, больше и не будет. Утром увидишь все мое семейство: Серка, и Тюху, и Лохмача. Заждались небось меня...
На тайгу спустилась ночь. Фиса собрала сушника, Тимоха высек огонь, и запылал в сосновом бору яркий, веселый костер.
Глава четвертая
НА ПЕРЕНОВЕ
Осенью, по перенове, как налимашорцы называли первый снег, охотники уходили в лес промышлять зверя.
Зимой на подводах в Налимашор приезжал приказчик от купца Зарымова, закупал у охотников пушнину, а им за то привозил разный товар.
Нынче осенью, как только похолодало и заморозило, все охотники из деревни дружно подались в тайгу. Всем хотелось до глубоких снегов добыть побольше зверя. Уходили на двое, на трое суток, кто посмелее — и на неделю, а были и такие, что и подольше оставались в лесу.
Собрался в тайгу и Федот. Собрался, а пойти не пришлось. Захворал. Слег. Надеялся скоро выздороветь и тогда пойти. Но как ни старалась Лукерья: и травами его поила, и в баньке парила,— долго не отпускала хворь.
Федот лежал на печи, маялся и не находил покоя. Невеселые мысли неотступно стояли в голове.
Максимку отправить — так молод еще. Один в лес не хаживал. Прошлый год тоже нескладно получилось: пошел тогда сам да на второй день в лесу и захворал. Простыл, может, или так привязалась хворь. Еле добрался тогда до дому и не пошел больше. И теперь тоже... Тогда бы Максимку пустить ненадолго, да пожалел младшего, не пустил. А теперь пустить и вовсе боязно. Раньше Тимоха выручал. Пойдет, бывало, на неделю, на две — тот ничего, не боялся,— смотришь, куниц принесет да белок. А нынче и соли не на что будет купить...
Федот поворочался на печи, затемно спустился, сел на западню, сгорбился, облокотился на колени и закашлялся.
Глядя на мужа, встала и Лукерья, затопила печь.
— Теперь, Лукоша, самое время в лес идти,— сказал Федот невесело.— В самый бы раз за куницей. Да вот прихворал я, старый стал. Грудь зажало.— Он медленно выпрямился, снова закашлялся и провел по груди рукой.— Дыхнуть не дает. Так и душит. Отходился я, видно, отлесовался...
Он не спеша вышел в сени, внес в избу куртку-безрукавку. Новую, легкую. Сам в прошлом году сшил из лосиной кожи. Один только раз и ходил в ней на охоту. Бросил куртку на лавку, крикнул на всю избу:
— Максимка, а Максим!
— Пошто ты его, Федотушка, в такую рань? — спросила Лукерья.
Старик не ответил. Над головой заскрипели полати.
— Чего, тятя? — сонным голосом отозвался Максимка.
— Вставай!
Максимка потянулся раз-другой. Ловко спустился с полатей. В избе было темно. Только чуть заметный пробивался в низкие окна рассвет да неровным светом теплилось жерло печи. За окнами порывисто и жалобно стонал холодный ветер.
— Ну чего, тятя? — переспросил Максимка.
— Возьми вот лузан,— Федот подал сыну куртку,— да собирайся... А я уж, видно, сам-то не пойду. Шибко ходить не могу да и нагибаться трудно. Полегчает разве, тогда уж...
Максимка и без того знал, что не сегодня, так завтра отец пошлет его в лес. Зверя-то нет в доме, а скоро и купцы приедут. Как не послать? Поэтому он и не удивился. Взял в руки лузан, примерил. Слова не сказал и стал собираться.
— Федотушка! — догадалась Лукерья. — Максимка-то один за зверем не хаживал. Молод еще. Куда же ты его?
— Не маленький,— строго возразил Федот.— В лесу вырос, не пропадет. Некому больше. Ты, что ли, пойдешь?
Лукерья знала, что перечить мужу нельзя. Как скажет, так и будет. Она проглотила обиду и тут же забегала, засуетилась, стала помогать меньшому собираться в лес. Подала сыну двое штанов, длинные шерстяные чулки, теплые онучи.
— Ты потеплее, Максимушка, одевайся... Ночи теперь длинные да морозные.
Максимка собирался молча. Сперва надел холщовые штаны, поверх — пестрядинные, полосатые. На чулки намотал широкие серые онучи, обул новые лапти, подбитые кожей.
Федот спустил с полки берестяную шкатулку, достал из нее пороховницу, похожую на бараний рог, сунул в переднюю сумку лузана.
— Весь тут,— сказал он невесело.— Ты привяжи на ремешок, не потеряй. И зря-то не пали. А тут вот дробь. Тоже немного.— Он сунул туда же в сумку сплетенную из лыка коробочку.
Лукерья накормила сына горячими шаньгами. Максимка надел лузан, поверх лузана — шубу. Мать положила в мешок хлеба, сушеного мяса, крутые яйца и соль. За пояс Максимка заложил топор.