— Шапку мою надень,— предложил Федот.— Легкая она, да мягкая и теплая.
Он достал из-за печки старое курковое ружье, погладил его ладонью, оделся и хоть знобило его, а вышел проводить сына на крыльцо.
Лукерья тоже накинула на голову рваненький выцветший платок и выбежала следом. Максимка бросил собакам по куску хлеба. Федот на крыльце подал сыну ружье и, глядя под ноги, скупо напутствовал в бороду:
— Припас береги. Мало его у тебя. На медведя в случае чего не лезь, сторонкой обойди. Неспособно на медведя одному-то. Да и пользы от него мало. Белку ищи да куницу. Ну, за белкой теперь далеко нужно ходить. Близко-то все повыбили. Больно-то не спеши да и долго не пропадай — скоро зарымовские приказчики наедут.
— Ладно, тятя, понимаю.— Максимка закинул ружье за плечо.
Лукерья похлопала сына по спине, кончиком платка утирая слезы, плаксивым шепотом говорила:
— Береги себя, Максимушка. Спаси тебя Христос... Не заплутай в лесу-то...— Она перекрестила сына.— С богом, Максимушка, с богом...
Максимка спустился к реке, по льду прямиком перешел на ту сторону. Собаки убежали вперед: одна рыжая, другая черная.
Федот пошел в дом, а Лукерья еще постояла, посмотрела, как Максимка твердой походкой дошел до опушки, махнула ему рукой, когда он оглянулся, и проводила глазами, когда он скрылся в лесу.
Дома сбросила с головы платок, кинула на лавку, подошла к Федоту, который, угрюмо сгорбившись, молчаливый и задумчивый, сидел на западне.
— Как он там в лесу-то один будет, Федотушка? — запричитала Лукерья.— Мал еще, дитя совсем. Вот кабы Тимоша был дома, полегще бы нам жилось... Все помог бы...
— Не надо, Лукоша, не поминай про него,— перебил Федот.
— Да пошто ты так на него серщаешь?
— Не надо, говорю, — строго повторил Федот. — Отца родного не послушал. Ушел из дому, да еще и девку за собой увел. Весь род наш осрамил...
Летом в лесах вокруг Налимашора белки было много. Да что в лесах — в деревне по крышам бегали, по изгородям. Правда, старые охотники еще с лета говорили, что к осени откочует белка, уйдет. Дескать, шишки мало в лесу, кормиться ей нечем.
Но Максимка версты не отошел от дома — добыл первую белку. На второй версте еще одну подстрелил и тут же почти третью.
«Почин есть,— решил он.— Если дальше так пойдет, значит, зря старики болтали».
Но вышло, что не зря. После этих трех, сколько ни бродил Максимка по тайге, так не то что добыть, хоть бы увидеть одну! Как отрезало. Рябчиков видел, куропаток, но но ним он стрелять не стал: берег припасы. Так и пробродил до самого вечера впустую.
Когда стало темнеть, он выбрал толстую сухую ель, срубил ее и стал готовить ночлег. Разрубил ствол на кряжи, вбил в землю два наклонных кола и кряжи уложил один на другой. Получилось вроде наклонной стенки. Стенку снизу поджег и, когда огонь разошелся по всей длине кряжа, приготовил постель: нарубил сырых пихтовых веток, уложил поближе к костру и развалился на них, как на перине. Перед тем, конечно, и сам поел, и собак накормил тушками белок. А за костер он не беспокоился. Охотничий костер — нодья тем и хорош, что за ним не нужно следить: сгорит нижний кряж, на его место второй накатится, за ним третий, и так всю ночь. Максимка не раз хаживал в лес с отцом и с братом и всю таежную науку знал с малых лет.
Но вот так, одному, в лесу ему не приходилось бывать, и хоть жарко горел костер, а спал он в ту ночь тревожно. То бок прихватит морозом — приходится поворачиваться, то просто так проснется от страха. Сны какие-то снились. Все казалось, что вот-вот в лесной тишине раздастся страшный крик или кто чужой подойдет к ночлегу. Он лежал, прислушивался к шумам ночного леса, но усталость брала свое, и он засыпал до нового пробуждения.
Утром, чуть свет, он поднялся и побрел дальше, оставляя на нетронутом снегу свежие следы. И опять за весь день ни куницы, ни белки не нашли собаки. Впору было домой идти с пустыми руками, но под вечер собаки нашли белку. Максимка снял ее с первого выстрела, а тут опять залаяли собаки, а потом опять... К ночи, устраивая ночлег, он подсчитал добычу: ко вчерашним трем в сумке прибавился еще пяток сегодняшних белок, а куницы так ни одной и не пришлось повидать.
Только на третий день, к обеду, собаки нашли куницу. Максимка бросился на лай, но куница сразу ушла в дупло. Собаки прыгали вокруг старой сухой рябины, заливались лаем, а Максимка стоял да глядел: может, выйдет все-таки зверь, испугается лая...
Не дождался, стукнул обухом по дереву раз, стукнул другой. Гулкие, как в барабан, удары покатились по лесу, и вдруг из дупла выскочил проворный зверек и по верхушкам деревьев помчался в сторону. Собаки бросились в погоню. Заливаясь лаем, они долго преследовали куницу и ушли далеко — лай был слышен еле-еле. Но сколько ни гнались, потеряли все-таки зверя и скоро, виновато повизгивая, виляя хвостами, вернулись к хозяину.