— Ладно, Тим, возьму. В лесу-то, в дороге, сам знаешь...
Максимка сложил лепешки в переднюю сумку лузана, одну откусил и сунул за пазуху.
Тимоха проводил брата за овраг, протянул руку на прощанье.
— Ты поближе к болоту держись, а то заплутаешь, не дай бог,— сказал он.
— Не заплутаю, Тим, первый раз, что ли? — весело откликнулся Максимка.— А осенью жди, приду непременно!— уже на ходу крикнул Максимка и зашагал в тайгу.
Домой он шел весело и ходко. И не страшны были ночи, и сны не мешали спать. На третий день поутру он пришел в Налимашор. Лукерья, как чуяла, вышла на крыльцо, увидела сына и бросилась в избу.
— Федотушка,— дрожащим от радости голосом сказала она,— Максимушка наш идет... И собаки наши с ним. Прямо из-за рещки идет и на дом держит. Он...— Она передником закрыла глаза.— Идет... А я-то уж думала...
Торопливо перекрестившись на иконы, она снова выбежала на крыльцо. С минуту постояла, пристально глядя на речку, будто хотела убедиться, что не ошиблась, не обозналась, и, когда убедилась, что это и впрямь Максимка, спустилась с крыльца и, спотыкаясь, бросилась ему навстречу.
Федот глянул в окно, в сторону речки. Он тоже узнал сына. Но встречать его не побежал, а пересел на западню, взял в руки недоплетенный лапоть и принялся плести.
Увидев мать, Максимка ускорил шаг. По узкой тропинке, по огороду, Лукерья добежала до речки, остановилась на берегу.
— Тут не ходи! — закричала она хриплым голосом.— Подальше малость переходи! Тут Кондратов запор стоял, так, поди, лед слабый.
Максимка послушно поднялся по берегу и чуть повыше перешел речку. Лукерья со слезами бросилась к сыну, прижала его, заплакала. Радовалась, что сын вернулся. Радовалась и плакала от радости.
— Максимушка, родной, вернулся...— причитала она, всхлипывая.— Долго-то как... А я сон недобрый видела... Все ли ладно, сынок?
— Хватит, мама, плакать-то.— Максимка ласково отвел от себя голову матери.— Все ладно, мам. Не плачь.
— Дай бог, дай бог, если все ладно.
Максимка поправил ружье на плече и твердым шагом, высоко подняв голову, пошел к дому. За ним торопилась Лукерья, не спуская глаз с сына. Ей казалось, что Максимка за две недели вырос и возмужал. Будто в лес пошел он слабым мальчонкой, а пришел взрослым мужиком, настоящим бесстрашным охотником. Она не спросила у сына, с какой добычей он вернулся. Рада была, что пришел живой и здоровый. А Максимке больше всего сейчас хотелось, чтобы кто-нибудь спросил у него, удачной ли была охота.
— А тятя дома? — спросил он у матери.
— Дома, дома, Максимушка... Тебя ждет.
Федот тоже ничего не спросил. Он встретил сына молча, не поднимая головы, будто и не рад был, что сын вернулся. Молчал и Максимка. Он поставил ружье за печку, снял с плеч котомку, положил на лавку. Сел рядом с ней. Вздохнул облегченно, словно прошла вся дорожная усталость.
Лукерья тут же принялась накрывать на стол. Отец молчал по-прежнему. Молчал и Максимка, хоть и не терпелось ему похвастаться удачей. Он молча развязал котомку, не спеша вытащил кунью шкурку, разгладил на колене. Вытащил вторую... третью... десятую...
Федот исподлобья покосил глазами на сына, подумал: «С удачей, видно, вернулся», но и тут ничего не сказал, промолчал, но Максимке показалось, что всегда хмурые, серьезные, даже злые глаза отца на мгновение оживились веселыми искорками.
Промолчал и Максимка. Федот глянул на него и подумал:
«Вот и меньшой вырос. Первый раз в лес сходил, а другим человеком пришел. То разговорчивым был, а теперь, смотри, голоса не подает. Охотник настоящий. Тоже теперь скоро отделится. Одни мы с Лукошей останемся век доживать».
Он отложил лапоть в сторону и сдался: первый нарушил молчание:
— Далеко ходил?
— Далеко,— спокойно ответил Максимка,— за большое болото.— Максимка вытряхнул из котомки остатки беличьих шкурок.
Федот взял одну кунью шкурку, встряхнул ее, разгладил.
— Добрая штука,— сказал он,— давненько таких не видел. Вывелась у нас куница-то. Раньше-то, бывало, за версту не ходили. Много было такого добра. А теперь за сорок верст ходить за ней нужно.
— Еще бы настрелял,— небрежно сказал Максимка,— да припасы кончились. На заряд пороху не осталось.
— И то ладно, Максимка,— одобрительно сказал Федот.— Вижу, охотник ты. Выручил. А то бы весной голодать пришлось...
— Садись, Максимушка, подвигайся за стол,— суетилась тем временем Лукерья.— Горященького супу поешь, родной. Голодный небось, в лесу-то никто не накормит.