Авдотья Евдокимовна, услышав крики ребят на улице, глянула в окошко, увидела у соседнего дома чужих лошадей, сани, приезжих людей. Она обрадовалась и, довольная, сообщила мужу:
— Заявились! Глянь-ка, Ерема, Пестерин с обозом приехал.
Еремей тоже посмотрел в окно, махнул рукой и вполголоса проговорил без радости:
— Мало нам, Овдя, нынче радости в этом обозе. Стар я стал в лес-то ходить. Да и зверя нынче нет. Разве овчины возьмет?
Авдотья, не слушая мужа, достала большой цветастый платок, накинула на голову и направилась к двери.
— Куда это ты нарядилась? — спросил Еремей.— Не праздник вроде.
— По воду схожу,— обиделась Авдотья.— А что, смотришь — платок новый одела? А что ему гнить? Не затем покупала, чтобы лежал. Все бабы вон нарядились, а мы хуже других, что ли?
— Ладно,— махнул рукой Еремей,— ступай.
Он глянул вслед жене и неторопливо пошел в чулан еще раз посмотреть овчины.
Авдотья взяла в сенях деревянные ведра, коромысло, но на речку пошла не как всегда — через огород, а улицей, мимо соседнего дома. Тут она свернула к амбару, поставила ведра, сверху положила коромысло и, заглянув в дверь амбара, сказала вежливо:
— Гости дорогие к нам пожаловали... Милости просим, Силантий Никифорович...
Приказчик обернулся на голос, улыбнулся, узнав Авдотью, шоркнул ногайкой по голенищу валенка, поклонился небрежно.
— Пожаловали, Авдотья Евдокимовна, пожаловали. Мимо не проехали, а как же...
Тут Авдотья увидела, что Кондрат смотрит на нее злыми, любопытными глазами, поспешно взяла ведра и плавной походкой направилась к реке.
Пестерин проводил ее глазами, привычным движением громко хлопнул по голенищу и крикнул весело:
— Шевелитесь, мужики, пошевеливайтесь! По чарке получите.
Мужики и без того не зевали. Они распрягли лошадей, завели их под крышу в ограду, привязали к столбам. С сеновала набросали им сена, принесли воды. Товар затащили в амбар, разложили, как сказал приказчик. Он придирчиво осмотрел опустевшие сани — не осталось ли чего, сам закрыл амбар и навесил замок.
— Ну, старина,— обратился он к Кондрату,— скажи мужикам, пусть шкурки несут — добрые да побольше. Никого не обижу, расплачусь сполна. А там и магарыч поставлю. У меня, знаешь, закон — тайга, черпак — мера.
И без того весь Налимашор знал, что начинается торг, но Кондрат послушно обошел все дома и всем напомнил, чтобы несли пушнину. И к вечеру потянулись к дому десятского налимашорцы, кто с чем.
Первыми пришли Еремей с Авдотьей. Они принесли медвежью шкуру, дюжину беличьих шкурок и три овчины. Увидев шкуру, приказчик обрадовался, но не показал вида.
— Чего принес, старина? — небрежно спросил он.— Давай покажи свой товар...
— Так вот, худо нынче с товаром-то,— чуть выпрямившись, виноватым голосом сказал Еремей.— Я-то уж какой охотник, да и молодые обижаются. Не стало зверя совсем. Выбили. А то, может, ушел куда.
— Ну, поглядим,— также равнодушно сказал Пестерин и развернул медвежью шкуру. Он бросил ее на пол, расправил.
Шкура была большая, пушистая и заняла чуть не половину избы десятского. Приказчик опустился на колени и с привычной тщательностью стал ощупывать мех.
— Давно ли убил? — спросил он наконец.
— Так осенью нынче, как холодать стало,— ответил Еремей.— За липняком на овес повадился. Всю полосу измял, тропу вытоптал...
— Ерема там петлю поставил,— вмешалась в разговор Авдотья.— Три дня караулил. На четвертое утро попался, ворюга. Мой-то пришел туда, а он живой, в петле ворочается.— Ободренная вниманием приказчика, Авдотья сделала страшные глаза, подняла руки с растопыренными пальцами и, будто своими глазами видела расправу с медведем, заторопилась: — Злится, разбойник, рычит... Сожрать Ерему хочет. А мой-то с ружьем пришел. Не больно его запугаешь, лесовик он бывалый... Ерема-то как прицелится, да как пальнет, да еще раз как пальнет... Верно я говорю? — обратилась она к Еремею.
Тот промолчал, дав жене возможность продолжить рассказ. Авдотья с благодарностью взглянула на мужа и снова заторопилась:
— Вон куда пули-то попали.— Она опустилась на колени рядом с Пестериным и стала шарить по шкуре, отыскивая пробоины.— Вон куда да еще вон куда, в самое как есть в сердце...
— Так и было? — спросил Пестерин, обернувшись к Еремею.
— Так все и было, Силантий Никифорович,— за Еремея ответил Кондрат.— Вся деревня знает.