Тимоха промолчал.
— В деревне в какой небось батрачил, как наш Кузьма Ермашев,— вмешалась в разговор жена Матвея, Евфросинья.— Одному в лесу разве выдержать столько? Кто тебе там хлеба-то припасет?
— Погоди, Фрося,— мягко перебил жену Матвей и все так же спокойно спросил: — Фиску ты увел?
— Я,— не глядя на брата, продолжая раздеваться, ответил Тимоха.— А ты что, как на суде допрашиваешь? Ты теперь, говорят, десятским тут. Так, может, выдать хочешь?
В избе снова наступило тягостное молчание. Слышно было только, как у печки Акулина из корчаги наливает в кружку брагу.
Она нерешительно показалась из-за печи, подошла к Федоту, спросила чуть слышно:
— Пить-то станешь, Федот?
Федот медленно поднял голову, выпил брагу и медленно, с трудом выпрямился, будто на плечах у него лежал трехпудовый мешок.
Акулина вновь наполнила кружку и на этот раз подала Тимохе. Тот хотел было отказаться, но ему давно хотелось пить, и он, чуть отвернувшись от Акулины, принял кружку. Матвей дождался своей очереди, выпил и, уже собираясь уходить, спросил дружелюбно:
— Жить-то долго тут будешь или обратно подашься?
— Приказчика дождусь,— неохотно ответил Тимоха и мотнул головой в сторону своего мешка.— Пушнинки вот привез малость. Продам, а там видно будет. Вот так,
— Коли ждать станешь, заходи. Рады будем,— совсем уже дружелюбно пригласил Матвей.— Серчать мне на тебя не за что. Худого ты мне не сделал, и я тебе не сделаю.
Тимоха и тут смолчал, а про себя пожалел, что круто говорил с братом.
— И вы, тятя, заглядывайте, и ты, Максимка,— уже выходя за дверь, поддержала Фрося.— Брагу я наварила, приходите пробовать.
«Тихий у меня брат. В маму, знать, пошел. Этот худого не сделает. Не то что Кондрат...» — подумал Тимоха.
Глава девятая
НА МИРУ И СМЕРТЬ КРАСНА
Тимоха проснулся рано. Он спал на лавке, одетым. Под головой вместо подушки лежало какое-то тряпье.
Тимоха открыл глаза. В избе было темно, только чуть виднелись полати и печь. На западне громко храпел Федот. Акулина тонко попискивала носом на печи.
Тимоха осторожно, чтобы не разбудить никого, свесил ноги с лавки, встал и на цыпочках пошел за печку. В темноте нащупал кружку, черпнул квасу из корчаги, жадно выпил. Потом так же тихо вернулся на лавку, подложил руки под голову и стал вспоминать вчерашний день.
Сперва вспомнился ему Пестерин. Приказчик со своим обозом остановился в этот раз у Еремея. Утром Тимоха с Максимкой понесли туда пушнину. Принесли больше всех: столько, сколько они, никто в этот год не набил.
Пестерин радовался, но виду не показывал. Он долго и придирчиво, каждую по отдельности, разглядывал шкурки; трижды пересчитал их, потом куньи сложил в одну кучку, беличьи — в другую, а две блестящие, коричневые снова взял в руки, словно боясь, что Тимоха заберет их обратно.
— Даже соболишка раздобыл,— сказал он наконец.— Редко теперь соболишка-то попадается. Соседи ваши жалуются, будто зверя в округе не стало. Врут, шалопаи! Лень по лесу побродить как надо, вот и не могут добыть. А ты где соболишек-то взял?
— В лесу,— сухо ответил Тимоха.
— Верно, — согласился Пестерин. — Тайга-матушка широка, есть где разгуляться и зверю и охотнику!
Он положил соболей на кучу беличьих шкурок и с деланным сожалением сказал:
— А ведь пушнинка-то у тебя худовата. Печенки есть. Рано добывал...
Тимоха посмотрел суровым взглядом на приказчика и твердо сказал:
— Побойся бога, что зря-то говорить? А то я не знаю, что принес? Сам добывал, сам обдирал. Видел, чай, что несу.
— Ишь ты, взъерошился! Уж и слова сказать нельзя,— переводя все в шутку, сказал Пестерин.— Грамотешки, видно, малость нахватался... Уступить не хочешь?
Авдотья, стоявшая рядом с Пестериным, рвалась и свое слово вставить в беседу, но сдерживалась, побаиваясь Тимоху.
— Тут грамота нехитрая,— не сдался Тимоха.— Вот они, шкурки-то, на глазах. Все тебе принес. Всякий скажет, что добрая пушнина, а тебе бы все мужика обмануть...
— Ну ладно, не кипятись,— успокоил его Пестерин,— не обижу, сполна рассчитаю. У меня, знаешь, закон — тайга, черпак — мера...
— Да нешто Силантий Никифорович обманет кого? — не выдержала Авдотья.— Он человек добрый, таких поискать нужно. Ты-то вот больно прыткий. Свое возьмешь и чужого не упустишь...
Тимоха взглянул на Авдотью, и она, круто повернувшись, тут же торопливо вышла за дверь, будто вспомнила о каком-то неотложном деле.
— Твоя пушнина, мой товар.— Пестерин хлопнул нагайкой по голенищу.— Пойдем, выбирай, чего душа пожелает! Не обижу небось.