— Силенка есть у тебя,— сказал Тихон, уступая место следующему охотнику, но охотников не находилось больше.
— А ну, Тимоха, покажи свою силу медвежью! — предложил Тихон.— Пусть Каналья знает, что и покрепче его есть мужики в Налимашоре.
Тимоха отказался было, но мужики зашумели, подзадоривая его и уговаривая показать свою богатырскую силу.
Наконец он сел на лавку. Кузьма, улыбнувшись, взялся за его ладонь, сказал со смешком:
— У этого-то лапа побольше.
Он медленно, с напряжением стал давить на руку Тимохи, но рука не поддавалась.
— Жми!.. Нажимай!.. Держись, Тимоха! — кричали мужики, окружившие лавку.
Федот со своего места смотрел, как дрожали руки борцов. Но вот они медленно стали клониться влево от Тимохи. И Федот вспомнил, как перед уходом из дому Тимоха один поставил столбы для ворот.
— Жми, Тимоха! Еще малость...— шумели мужики.
И Тимоха нажал еще малость. Рука Кузьмы коснулась лавки. Тот встал и сказал беззлобно:
— Силен, каналья!
— И у тебя против Тимохи кишка тонка,— сказал Захар.— У нас тут никому против него не выстоять.
Тимоха вернулся на свое место, а сам подумал про Захара: «То ли он боится меня, то ли подластиться хочет, чтобы потом укусить... Хитрит, может?»
Тут Тихон подошел к Тимохе, хлопнул его по плечу.
— А мы ведь, Тимоха, тебя и в живых не считали...— Он не успел договорить, разговор перехватил Кузьма:
— Ты как же, Тимоха, столько в лесу-то прожил один? Тоже и силы и терпенья нужно. Зимой-то стужа да голод...
— Все было,— согласился Тимоха.— И стужа, и голод, да вот выжил.
— А теперь как? — спросил Матвей.
— А теперь? — Тимоха помолчал недолго.— Да как? Опять пойду в лес. Жить там стану. Вот так.
— Опять туда? — допытывался Матвей.
— А что же,— уверенно ответил Тимоха,— жить-то и там можно, не хуже, чем здесь. Рыбы в Горластой сколько хочешь, лови да ешь. Белка, куница рядом. Соли не покупать. Чего не жить-то?
— Зверя там всякого хоть отбавляй,— поддакнул Максимка.— Мы с Тимохой по три куницы в день добывали. А раз четыре взяли, да пятая ушла... Правда, Тим? Дичи всякой — сколько хочешь.
— И соболь есть? — спросил Тихон.
— Есть и соболь,— ответил Максимка, видя, что Тимоха сам, ничего не скрывая, рассказывает мужикам о своих местах.
— А земля? — перебил Кузьма.
— А что земля? — не понял Тимоха.
— Земля, говорю, жирная?
— Земля черная, жирная. Не то что здешние пески.
— Ты хлеб-то сеешь там? Огород есть? — расспрашивал Кузьма.
— А как же... Рожь нынче хорошо уродилась, и овес тоже.
Еремей, который слышал этот разговор, обернулся к Федоту и сказал с сожалением:
— Да, Федот Игнатьевич, когда-то и у нас — помнишь?— и зверя было и рыбы... А дичи сколько! А теперь дело табак... Да вот и земли-то доброй нет у нас. Отцы-то наши, видно, не землю искали, а речку... А нам с тобой, Федот Игнатьевич, теперь уже доброго места не искать. Стариками стали. На покой собираться время...
— Так оно... Да что же делать, Еремей Гаврилович...— покуривая трубку, согласился Федот.
— Вот, каналья, куда надо жить-то! — вдруг громко выпалил Кузьма.— Возьми меня с собой. Жить у тебя стану, работать. А там, может, и себе избу сколочу, если силенок хватит. Плакать да тужить по мне все равно некому.
Тимоха глянул в улыбающееся, скуластое лицо Кузьмы, словно хотел убедиться, не шутит ли тот.
— Возьми, каналья! Не подведу. Работать стану,— настаивал Кузьма.— Я в работе, знаешь...
— И меня, Тим, возьми,— перебил Максимка.— Место у тебя хорошее.
Захар отошел в сторону от мужиков, сгреб подбородок в кулак, задумался.
«И я бы пошел... Да меня-то не возьмет... из-за Фиски. И проситься не стану».
Он мотнул головой и опять подошел к мужикам.
«Чего я расхвастался,— пожалел Тимоха,— теперь все туда станут проситься...»
— Возьми! — не унимался Кузьма.
— Ладно,— сказал Тимоха,— завтра об этом. Подумать нужно. А жить там, на Горластой, вот так можно! — Он провел рукой пониже подбородка.— Всё там есть: и зверь, и рыба, и хлеб будет...
— Так вот и я про то... Возьми, каналья!
— Подумать, говорю, нужно,— повторил Тимоха и обратился к отцу: — Ты мне, тятя, Рыжуху бы отдал.
— Рыжуху? — удивился Федот.— Да на что она тебе?
— С собой поведу,— спокойно сказал Тимоха.— Вот так. Меринка себе оставишь...
— Жеребая она, Рыжуха-то,— возразил Федот,— да и старая уже.
— Знаю. Потому и прошу. Не скупись, тятя. Жеребенок вырастет, работать будет там. А я тебе зато всю муку оставлю и всю соль. А когда и помогу в чем. Не на край света ухожу. Я теперь бывать тут стану... И зло свое, тятя, выкинь из сердца. Теперь дело прошлое. А я по-другому не мог. Вот так.