Не дождавшись от Федота ни слова, Кондрат и Еремей тоже замолчали. Кондрат, беспокойно кося глазами то на того, то на другого, без надобности перекладывал с места на место недоеденный кусок хлеба. Еремей помогал Авдотье менять лучины, хоть она и одна справлялась с этим делом.
Федот тем временем докурил трубку, выбил пепел, снова набил табаком.
Еремей отломил кончик горящей лучины.
— Терпеть не могу табачников. Один в нос табак пихает, другой дым глотает. Ну какая в нем тебе радость? — сказал он, протягивая Федоту тлеющий уголек.
Федот не ответил. Он не спеша раскурил трубку, глубоко затянулся и неожиданно хлопнул широкой ладонью по краю стола:
— Тимоху моего в солдаты сдадим. Вот кого. И нечего больше гадать да рядиться.
Кондрат вздрогнул, недоверчиво во все глаза уставился на соседа. Еремей — тот даже привстал и, пристально глядя в лицо Федоту, пытался угадать, не шутит ли тот.
Уставившись в пол, Федот еще раз затянулся и твердо, как отрубил, повторил:
— Тимоху моего в солдаты сдадим. Вот кого.
И не только твердость, а вроде бы злость прозвучала в этих словах.
— Федот Игнатыч человек прямой. Не может он душой кривить,— чуть не шепотом, боязливо проговорил Еремей.
— Честный ты человек, Игнатыч,— облегченно вздохнув, точно с плеч свалил шестипудовый мешок, сказал Кондрат.— Не любишь ты, Игнатыч, неправду. За то и в почете ходишь.
Федота не радовали эти льстивые слова. Он и сам еще до конца не понял, так ли решил дело.
— Ладно, Еремей,— все с той же скрытой злостью сказал он,— наливай еще по кружке.
— Да за ради бога. Неужто мне жалко? На здоровье,— заспешил Еремей, встал, налил полную кружку и на этот раз первому подал Федоту.
Кондрат спрятал бляху за пазуху, глянул на иконы, перекрестился.
— Делу конец, гуляй молодец. Можно и еще...— Он выпил полкружки, хотел отставить, да, видно, пожалел и с трудом допил до конца. Понюхал хлебную корку, вытер губы ладонью и вдруг запел тонким, писклявым голоском:— Пей, пой, веселись...
Федот уперся руками об лавку, осторожно вылез из-за стола:
— Спасибо на угощении. Я, Гаврилыч, домой подамся. Боюсь, Лукоша меня не потеряла бы... Да пусть Авдотья Евдокимовна простит...
Он скомкал шабур, вместе с колпаком сунул под мышку и вышел.
Глава вторая
ТРЕВОЖНАЯ ВЕСТЬ
Чуть только в низком окошке забрезжил рассвет, Федот открыл глаза. Он лежал на полу, на старой изорванной шубе — понитоке. Возле головы валялась большая подушка...
Федот медленно провел ладонью по животу, пощупал вышитый ворот белой рубахи, согнул ногу, чтобы убедиться, разут ли он. С трудом передвинул тяжелую голову на подушку и стал вспоминать:
«Тимоху нашего в солдаты отдавать... Это я сам так сказал... Под окном Серко меня встретил, залаял было, заскулил. Потом хвостом завилял... На крыльцо поднялся — это помню, а вот дальше уж ничего не помню. Сапоги-то кто с меня снял? Лукоша, должно быть, кто же еще?»
— Лукоша, а Лукоша! — Федот повернулся на бок и приподнялся на локте.
С печки послышался сонный голос:
— Щего тебе, Федотушка?
— Штаны старые подай да рубаху.
— Сейщас, Федотушка.— Лукерья спустилась с печки, подошла к лавке.— Ждесь они. С вещера сюда клала. На вот, Федотушка. Никак, куда собираешься? В такую-то рань. Еще куры на насесте сидят...
— Куры пускай сидят. А у нас ворота, того гляди, завалятся. Столбы подгнили. А ты — куры... Курица не птица, баба не человек. Попить дай-ка чего похолоднее.
— Сейщас, Федотушка.
Федот большими глотками выпил полтуеска вчерашней кислой браги, громко крякнул, вытер бороду ладонью и вышел на улицу.
Лукерья затопила печь. В ней жарко запылали с вечера заложенные березовые поленья. От этого в горнице стало светлее. Тимоху разбудил треск жарко топящейся печи. Он полежал еще немного с открытыми глазами, спустился с полатей и вышел в сени умыться.
Когда он вернулся, Лукерья уже ставила на стол горячие шаньги и масло, растопленное в глиняной чашке.
— Видать, мам, праздник какой сегодня? — утираясь длинным холщовым полотенцем, спросил Тимоха.
— Не. Так надумала испещь, горяченьким угостить. Садись ещь, сынок. А я пойду тятьку пожову.
Федот от завтрака отказался. Может, не хотел отрываться от работы, а может, со вчерашнего похмелья не хотелось есть.
— Я, Лукоша, поработаю, а тогда уж и поем...— ответил он жене, и она тут же поспешила в избу.