— И то, Федот Игнатыч,— неожиданно поддержал Тимоху Еремей.— Тебе одного мерина хватит. Молодой он у тебя, ходкий. А там мужику без лошади, как без рук...
Через маленькие окна в избу лениво вкрадывался рассвет. Федот, не переставая, громко храпел на западне. Акулина проснулась, тихо, будто украдкой, спустилась с печи. Тимохе не хотелось вставать. Он все еще лежал на лавке и в темноте, уставившись глазами в темные полатины, думал: «Пора уходить. Фиса там ждет... Одна осталась... Трудно ей одной-то... А чего это я вчера мужикам свои места нахваливал? Теперь будут проситься: возьми да возьми... Вроде и мне-то с народом лучше. Сюда нам теперь нельзя пока. Да и что хорошего тут-то? Вон как живут: ни муки, ни мяса... Тяте-то я оставил. Ему до осени хватит. А нам с Фисой и своего хватит хлеба. Кузьма первый напросился...— Тимоха усмехнулся: — Каналья... Кто он такой? Кто ж его знает. Но так вроде и ничего человек. Веселый, не тужит. Может, с ним и нам веселее станет. Ну, Максимка свой, брат родной. Если тятя пустит, пускай идет. А там, глядишь, и другие запросятся... Ну и пусть идут. Леса всем хватит. Землю, кто сумеет, поднимут. А нам с народом веселее. На миру, говорят, и смерть красна, а жизнь того краше... Ну, все. Сегодня и пойду. Нечего больше мне здесь делать».
Глава десятая
НЕ ЛЫКОМ ШИТЫЙ
В сенях послышались шаги. Кто-то громко постучал ногами о порог — видно, стряхивал снег. Потом открылась дверь, и в избу вошел Кузьма.
— Ну и погодка сегодня, как назло,— вместо приветствия сказал он.— Добрый хозяин собаку не выгонит...
Тимоха глянул в окошко. За речкой не было видно даже опушки леса. Шел снег. Бушевала метель. В щелях стен жалобно посвистывал ветер.
«Ну выдалась погода...— подумал Тимоха.— Да все равно идти нужно».
— Так я готов,— сказал Кузьма и, подойдя к Тимохе, вытянулся по-солдатски.— Как скажешь, так и пойдем. Я зря не скажу. Сказано — сделано.
В одной руке у Кузьмы был топор, в другой — поперечная пила. За спиной висела пустая грязная котомка, сшитая из белого холста.
— Имущество здесь оставляешь? — спросил Тимоха.
— Все при мне. Топор да пила — вот и все мое наследство. Да и то без отца, без матери нажил.
Тимоха глянул на него. Ну что за человек — вот так, с пустыми руками уходит в лес... Но вспомнил, как сам уходил. Один уходил. А этот с людьми да к людям...
Услышав голоса, проснулся Максимка. Он ловко спустился с полатей.
— Не передумал? — спросил он.— Пойдешь с нами?
— А чего мне думать-то?— улыбаясь, ответил Кузьма.— Пойду добрую жизнь искать. У меня что впереди, что позади — все чисто.— Он поставил пилу и топор в уголок.
— А меня, Тим, возьмешь? — спросил Максимка.
— С тятей иди говори. Отпустит — возьму.
— Не насовсем я, тятя. Полесую малость да Тиму вот помогу. Строиться ему надо. А весной по насту вернусь. Не заплутаю, не бойся...
Не хотелось Федоту отпускать последнего сына. «Как-никак работник, по хозяйству помогает... Да ведь как удержишь-то? Большой стал. Да и Тимоха обидится. Пусть уж идет, пусть поможет...» — подумал Федот, но смолчал, не сказал ничего.
— Давай, давай, Максимка! Вместе-то веселее будет,— подбодрил Кузьма.
Максимка глянул на брата, на отца и без слов понял, что отец согласен. Максимка будто просветлел и стал собираться.
В это время под окном промелькнула тень, потом скрипнула дверь, и в избу вошел Еремей. Рано сегодня проснулся старик. Муторно было у него на душе, и поспешил он к Федоту не затем, чтобы проводить Тимоху, а затем, что, может, поднесет Тимоха на прощание чарочку. Знал, что вино осталось вчера...
Не поднимая головы, он перекрестился у порога и прошептал в бороденку:
— С миром, люди добрые, с богом...
Потом сел на лавку рядом с Федотом и неторопливо повел разговор:
— Уходить мужики-то собрались. И Максимка, видно, с ними?
— Дак пусть идет,— неласково откликнулся Федот,— неволить не стану. Сколько ума нажили, пусть с тем умом и живут.
— Да ведь как знать, Федот Игнатыч, может, там и правда лучше, чем у нас. У нас тут дело табак. Год от года хуже да хуже... И доброго ждать неоткуда.
Вслед за Еремеем пришел его сын Тихон. Поздоровался со всеми за руку. Увидел в углу топор и пилу, глянул на Кузьму, вспомнил вчерашний разговор и сказал с сочувствием:
— Дело-то заманчивое... Осенью с Максимкой приду к вам лесовать. Погляжу твою Горластую, Тимоха, а коли приглянется, да не откажешь, и сам останусь. Семью потом перетащу, обживусь сперва.