Избу Прова Грунича Тимоха узнал сразу. Стояла она на самом краю деревни, возле ручья. Стояла без ограды, без сарая. Низенький хлев рядом с избой. Хлев без крыши. В нем коровенка да две овцы — всей и живности. Возле хлева навес из жердей. Там сено да солома. Чуть в стороне погреб, такой же низкий и старый, как хлев. В огороде покосившаяся банька. Конюшни нет. Да и зачем она Прову, конюшня-то?
Тимоха остановил сани у крыльца. Услышав скрип полозьев и голоса людей, вышел из двери хозяин. Остановился у крыльца, долго разглядывал приезжих, да так, видно, и не узнал. Да и как узнать, когда и волосы, и брови, и борода у Тимохи обросли, как мохом, пушистым инеем. Хозяин спустился с крыльца, еще раз внимательно посмотрел на Фомку, на Тимоху и опять не узнал.
— Встречай гостей, Пров Грунич,— сказал Тимоха, выпустив из-под обмерзших усов клуб белого пара.— К тебе приехали. Или не узнаешь?
— Никак, Тимофей Федотыч? — по голосу узнал гостя Пров.— Не обманул, значит. Ну давай заходи, гостем будешь. А это кто же с тобой? — Пров посмотрел в сторону Фомки.
— А это сын мой, Фомка.
— В отца вымахал. Вон какой корпусистый и рослый. За свой род держится...
Фомка молчал, развязывая чересседельник.
— Ну заходите, заходите, Тимофей Федотыч...— Пров суетился возле саней, раздетый, без шапки, в рваных валенках на босу ногу.— Замерзли, поди, шибко. Вон стужа-то какая. Заходите, а я времянку пойду затоплю.
Торопливо перебирая ногами, он побежал в избу.
Тимоха достал из-под сена котомку с едой, отряхнул от сенной трухи.
— Ты, Фомка, распрягай Бойкого, а я пойду,— сказал он и следом за хозяином прошел в избу.
В избе у Прова было темновато. Сквозь маленькие тусклые окна с улицы едва пробивался свет. От этого казалось, что на улице уже наступил вечер. Возле стены, за деревянным станком, девушка ткала холст. Когда Тимоха вошел в избу, она поспешно вскочила, вышла из-за станка и скрылась за печью.
На середине избы стояла другая, железная, печка на кирпичных ножках. Длинная железная труба от нее тянулась через всю избу к стенке русской печи.
Пров, присев на корточки, насовал в железную печурку коротких чурок, заложил между ними лоскут бересты. Из русской печи достал тлеющий уголек, перебрасывая его с ладони на ладонь, пронес через всю избу, сунул под бересту и принялся старательно раздувать огонь. Наконец береста вспыхнула, сухие чурки сразу охватило огнем, они весело затрещали, и густой жар повалил от печурки, наполняя теплом низкую избу.
— Старуха, ты бражку поставь на печку,— распорядился Пров.— Мужики-то издалека приехали. Остудились, поди. А ты, Тимофей Федотыч, шубу-то снимай, скорее согреешься...
Тимоха снял шапку, у порога стряхнул с нее снег и положил на край полатей. Над печкой осторожно отодрал ледяные сосульки с усов и бросил их к порогу. Огладил бороду, отряхнул с нее густой иней. Пальцем провел по седым от инея бровям.
— Трудно к тебе, Пров Грунич, без дороги-то пробиваться,— сказал он.— В лесу пришлось ночевать.
Он развязал кушак, распоясался, снял шубу.
— Конечно, не легко,— согласился Пров.— Спасибо, снегу в лесу нынче мало. А летом тут и вовсе не проедешь.
Тем временем Фомка успел распрячь Бойкого, снял хомут и занес его в сени. Кто же знает, какие тут люди,— унесут, и концов не найдешь. Лошадь он привязал к саням, бросил перед ней охапку сена, похлопал по шее и сказал ласково:
— Ешь, Бойкий, да отдохни. Завтра с утра опять в дорогу.
Он связал чересседельником оглобли, концы их поднял кверху и тоже пошел в избу.
В избе, весело гудя, жарко топилась железная печка. Ее бока покраснели от жара. Сквозь потрескавшееся от времени железо кое-где виднелось пламя. Сквозь трещины в трубе красными звездочками вылетали и гасли искры. В избе стало жарко.
Тимоха и Фомка выпили теплой браги, согрелись. А тем временем жена Прова, Матрена Герасимовна, накрывала на стол. Ей было лет сорок, но тяжелая жизнь и беспросветная бедность состарили ее прежде времени. Узкий лоб ее пересекли глубокие морщины. Печальные глаза были чуть открыты. Тонкие, жилистые руки свисали плетями. Она суетилась молча, ни на кого не глядя, а когда все принесла и расставила на столе, тихо сказала:
— Зови, Провушка, мужиков за стол, суп остынет.
Сели. Пров по-хозяйски окинул стол глазами. Сказал негромко:
— Глашка!
Дочь Глафира, проворная, бойкая девушка, та, что ткала холст, вышла из-за переборки, покорно спросила:
— Что, тятя?
Фомка сидел рядом с отцом. Не поднимая головы, он украдкой успел разглядеть открытое лицо девушки, ее крутые плечи, черную косу, спускавшуюся из-под белого ситцевого платка.