Ехали молча. Даже когда вдали показалось село, никто не проронил ни слова. Молчали, зато смотрели во все глаза. Ни церкви, ни таких домов ни Тимоха, ни Фомка никогда еще не видели.
Первым нарушил молчание Пров:
— Успеть бы до вечера пушнинку сбыть да ночлег отыскать. Народ-то тут самородный живет.
— Это как — самородный? — не понял Тимоха.
— Не больно нашего брата тут принимают. Всякий волком смотрит. Редко кто ночевать к себе пустит.
— Вон как! — удивился Тимоха.— Да что же они так?
— Боятся, чтобы не ограбили. Варнаки, говорят, тут промышляют, разбойники... Разве у купца в трактире заночевать, если пустит.
— Ну поглядим,— неопределенно сказал Тимоха. Он дернул вожжи, и Бойкий рысью побежал под гору.
По селу ехали не останавливаясь, прямо к купеческой усадьбе. Неприветливо, холодно смотрели на приезжих приземистые зарымовские дома. На железных крышах печально высились печные трубы с черными колпаками-надтрубниками, похожими на диковинные шапки.
Казалось, что громоздкие, тяжелые дома устали стоять тут на взгорке. Из-за тяжести они словно вросли в землю по самые окна, тускло глядящие из проемов полуторааршинных стен. В окнах кованые решетки да еще и ставни. Вокруг окон каменные наличники. По углам домов спущены с крыши водосточные трубы: вверху — широкие, квадратные, внизу — поуже, круглые, с концами, отведенными в стороны. Торчат, как оторванные рукава...
Ворота тоже с решеткой, но открыты настежь. Мужики нерешительно въехали в ограду. Тут как стеной все обнесено низкими каменными складами с маленькими квадратиками окон и со множеством железных дверей. Здесь, в этих складах и амбарах, и шел купеческий торг.
Но сегодня пусто было в ограде — ни одной подводы, ни одного человека не видать.
Тимоха остановил лошадь. Вместе с Провом он заглянул в одну из открытых дверей.
— Чем порадуете, мужички? — встретил их писклявым голосом приказчик, сидевший за прилавком.— Пушнинку привезли?
— Привезли маленько,— безразличным голосом сказал Тимоха.
— А привезли, так выкладывайте,— заторопил приказчик.— Товар лицом показывайте.
Все трое внесли в магазин котомки. В это время в дверь зашел сам купец Зарымов. Откуда и взялся — точно прятался где-то да ждал, когда мужики занесут свой товар.
Приказчик поклонился купцу, но тот даже и не взглянул на него. Купец на мужиков смотрел, словно изучал их, а мужики — на купца.
Тимоха про Зарымова слышал не раз еще в Налимашоре и представлял его большим, широкоплечим, сильным. А сейчас стоял перед ним живой Зарымов — низенький старичок с редкой, короткой бородкой. Толстопузый, будто кто ему нарочно засунул под шубу подушку. И казалось, что из-за своей толщины не видит Зарымов собственных ног.
Он как-то смешно подрыгал правой ногой, будто хотел похвастаться своими белыми, в разводах купеческими валенками, и безразлично спросил:
— Из Пикановой да с Горластой,— ответил Тимоха.
— Этот бывал у меня,— купец толстым лицом мотнул в сторону Прова,— этого помню.
— Пикановский он, Никодим Сильвестрович,— подсказал приказчик.
— Знаю. А тебя,— купец обернулся к Тимохе,— не знаю и Горластую твою не слыхал. Издали, выходит, приехали?
— Издали.
— У меня первый раз?
— Впервой.
— Ну и ладно.— Купец зачем-то потер руки.— А чем порадуете? Куница, соболь есть?
— Есть.
— А есть, так и выкладывайте, мужички, выкладывайте! Расплачусь сполна да прикажу подать вина. Помните Зарымова да почаще заглядывайте. Побольше соболя да куницы возите. Деньгами и товаром не обижу. В почете у меня будете.
Тимоха первый выложил на прилавок шкурки из своей котомки. Купец сразу вытянул из кучи соболью шкурку, помял в толстых пальцах, погладил.
— Давнишняя? — спросил он небрежно.
— Прошлой осенью добыл. В избе держал над полатями, чтобы не испортилась,— словно извиняясь, сказал Тимоха.
— Давнишняя, говорю,— решительно повторил купец.— Третьим сортом пойдет.— Он отбросил шкурку в сторону и взял другую.— И эта давнишняя.
— Давнишняя, говорю... Третьим сортом пойдет.
— Зачем зря говорить-то? — возразил Тимоха.— Нынешней осенью добыл.
Зарымов, не обращая внимания на слова Тимохи, отбросил шкурку.
— Третьим сортом пойдет,— сказал он и потянулся за третьей шкуркой.