— И то,— сказал Тимоха и передал Прову остаток денег.
Когда вернулись к Ипатову, тот был уже дома. Он сидел за столиком и писал какие-то длинные списки. Увидев вошедших мужиков, отодвинул бумагу в сторону, положил на нее карандаш.
— Уже управились?
— А нам долго нечего делать,— сказал Пров.— На наши барыши всего и товару... — Он показал рукой на свои мешки.— Тянись до весны, а там опять к Авдею в ноги. С голоду-то умирать кому охота...
— Зачем в ноги,— строго сказал Ипатов,— драться с ними надо, с богачами! Подобру у них ничего не возьмешь. С ними оружием говорить нужно.— И чуть помягче прибавил: — А я вот срочный приказ получил: немедленно собирать отряд и идти на сближение с частями Красной Армии. Напирают беляки с востока. На Пермь лезут. Завтра утром выхожу из Богатейского. По пути в деревнях буду пополнять отряд. Мужички пойдут. Теперь все поняли, что к чему. Сами просятся. Лиха беда начало, говорят. Ну, а вы как?
Фомка с Провом переглянулись.
— Пиши, Афанасий Дементьевич, и меня в свой отряд,— внезапно сказал Пров.
Ипатов не спешил с ответом и карандаш в руку не брал. Он только глянул на Прова пытливо, точно хотел убедиться, твердо ли тот решил.
— Пиши, пиши,— повторил Пров.
— Хорошо подумал? — спросил Ипатов.
— А чего тут долго думать? — сказал Пров твердо.— Весь народ поднялся, а я у себя в Пикановой буду прятаться?
— Верно говоришь,— согласился Ипатов и взял карандаш.— А как писать-то тебя?
— Так и пиши: Пров Грунич. И всё тут.
— А ты, Фома Тимофеевич?
Фомка молчал, уставившись под ноги.
— Смотри сам, Фома,— сдержанно проговорил Тимоха.— Не маленький. Перечить не стану. А я-то уж, видно, стар для такого дела.
— Ну тогда и меня пишите, Афанасий Дементьевич,— сказал Фомка.— Вместе с Провом пишите. Вместе-то веселое...
Фомка принес воды из колодца, напоил Бойкого. Тимоха сложил в сани котомки с покупками, набросал на них сена, связал веревкой. Провожать Тимоху вышли все трое.
— Счастливо тебе добраться,— сказал на прощание Ипатов.— Ты как приедешь, Тимофей Федотыч, ты с мужиками-то поговори, расскажи им, что к чему.
Пров наказывал:
— Матрене, Тимофей Федотыч, расскажи, что знаешь. Пусть ждет меня. Да пусть пуда два оставит к весне семян. Сам не вернусь если, пускай посеет возле бани. Глашке скажи, что подарок ей вместе с Фомкой покупали. Овечку одну пусть зарежут — до весны хватит им мяса...
Фомке очень хотелось и от себя передать привет Глаше, но он не решился, не сказал ни слова. Тимоха крепко, по-отцовски обнял сына, прижал его к себе, посмотрел в глаза.
— Береги себя,— сказал он,— ну, однако, и спину врагу не показывай. Нас с матерью помни да домой приходи поскорее. Вот тебе мой наказ.
— Маме скажи, чтобы не тужила,— сказал Фомка, сдерживая слезы.
Домой Тимоха ехал невесело. Одиноко было ему и вроде обидно. Нахмурив брови, он стоял на охапке сена на коленях, смотрел на дорогу, на лес... Казалось, что и лес грустит вместе с ним. И Бойкий вроде печалится. Сюда тяжелее было, а от Пикановой почти всю дорогу бежал рысцой, а сейчас еле ноги переставляет, все ждет, когда хозяин подгонит. Но Тимоха не подгонял коня. Спешить некуда — до ночи так и так доедут, там переночуют у Прова в избе, а с рассветом и дальше...
Многое передумал Тимоха по дороге из Богатейского до Пикановой. О сыне думал. Вспоминал, как с Фомкой вместе лесовали, сколько студеных ночей провели у таежных костров. Думал и о Зарымове. В Налимашоре все говорили, что добрый купец. А он вон какой добрый... Что Пестерин, что Зарымов — одна воровская шайка. Сколько трудов в каждую шкурку вложено, а они знай одно: «По дешевке пойдет». И жаловаться некому. Думал и об Ипатове: «Командир, большевик... За нашего брата, за мужика бедного, воюет. Ну, не скоро еще войне-то конец. Богачи с богатством не хотят расставаться. Фомка с Провом тоже теперь на войну пойдут. Ну и пусть. За хорошую жизнь воюют. За правду. И сам бы пошел, да староват в солдаты-то. А Фомка вернется ли? Увижу ли сынка?..»
Короток зимний день в тех краях. Не успеет холодное солнце высунуться из-за леса да поблистать на снегу, смотришь, опять уже за лес валится. Вечереет быстро. Не то что летом. Тимоха подъехал к Пикановой, когда уже стемнело. Остановил лошадь у крыльца, и тут же выскочила из избы Глаша.
— Ой, где же тятя? — с тревогой спросила.— Мы вас еще вчера ждали...
Тимоха распрягал Бойкого, развязывал котомки, копошился у саней, будто ничего не слышал. Глаша торопливо сбежала с крыльца, принялась помогать. Сняла хомут с Бойкого, привязала коня к саням. Но спрашивать про отца и про Фомку больше не стала. Постыдилась. Тимоха одной рукой бросил котомку на плечо, внес в избу, поставил у порога. Навстречу выбежала Матрена, всплеснула руками: