— Да как тебе и сказать-то, не знаю...— шепотом заговорил Авдей.— Садись, говорю, поближе, поговорим.
Матрена вытерла платком глаза, с опаской села рядом с Авдеем.
— А дело-то вот какое, Герасимовна,— продолжал Авдей, придвигаясь поближе к Матрене.— Бои-то, говорят, к нам подходят. Я вот был в Богатейском, там слыхал. Раньше-то белые всё побеждали, а теперь, говорят, красные их гонят. Вот они, белые-то, в леса бегут, спасения ищут. А ну как к нам нагрянут? Все тогда отберут, ничего не оставят. Дело военное. Гол как сокол останешься. А нажитое терять не хочется. Вот я и думаю: не поможешь ли мне, Герасимовна?
— Да чем я тебе помогу, Авдей Гаврилович? — с испугом сказала Матрена.
— Да ты не пугайся, Герасимовна,— ласковым шепотом успокоил Авдей.— Худого тебе не сделаю, ничего такого мне не надо. Хлеб к тебе в овин занесу — только и всего. Придут солдаты, у меня сразу искать станут, а к тебе кто же пойдет? А я плахи положу в овин, сверху хлеб в мешках, а еще сверху соломой накрою. Все сам сделаю, а ты будто и не знаешь ничего.
У Матрены задрожал подбородок. Хотелось ей вытолкать Авдея из дома и вслед швырнуть котомку с зерном, да ведь кто знает, что впереди-то будет?
А Авдей продолжал свое:
— У тебя-то, Герасимовна, кто будет искать? Изба худая, чем только держится. Откуда тут искать? А красные придут, своего не обидят. А я к весне тебе еще пудишко хлеба дам и все долги, какие есть за вами, все прощу...
«Не зря, видно, Пров-то сражается,— подумала Матрена.— Еще где они, а у Авдея поджилки дрожат. Извивается, гадюка. Подожди, то ли будет...» — подумала она. А сказала так:
— Сам знаешь, Авдей Гаврилович. Как хочешь, не мне тебя учить. Твое добро, ты и распоряжайся...
— Знал, соседка, что выручишь. Потому и пришел к тебе,— с благодарностью сказал Авдей.— Ну спасибо, добрая душа! Дай бог тебе здоровья и радости...
Когда Авдей вышел, Глаша тут же вбежала в избу, спросила нетерпеливо:
— Чего он к нам-то, мама? Что ему надо?
Матрена горько расплакалась, головой уткнувшись в грудь дочери.
— Доченька, родная,— причитала она, захлебываясь слезами,— как дальше жить-то станем без тяти? Авдей-то говорил — бои к нам подходят. Сохрани бог и помилуй...
Потом, успокоившись немного, она рассказала, зачем приходил Авдей.
— Ну, а ты чего, мама? — спросила Глаша.
— Ну, а что? Сказала, пусть прячет. Перечить-то станешь, так не сделал бы чего. Мы теперь как сироты, всякий нас обидеть может.
— Вот вернется тятя, тогда, мама, никто нас больше не обидит. Скоро вернется. Подожди тогда! — погрозила она в сторону Авдеевой хаты.— А тятя вернется, скоро вернется, мама!
— Дай-то бы бог, доченька, дай бог...
В тот же день, как стемнело, Авдей привез на лошади плахи, аккуратно сложил их рядом с овином. Потом привез зерно в мешках, сверху и с боков обложил такими же плахами, а на плахи навалил кучу соломы. Все это сделал он один, тайком, темной ночью. А днем, проходя нарочно мимо избы Груничей, глянул с удовлетворением на свою работу и подумал:
«Матрена никому не скажет, баба она пугливая. А так никто и не догадается. Вон как все ладно; лежит воз соломы у Грунича. Дак мало ли на что солома? Кому какое дело!»
— Все сделал, Герасимовна, по-доброму. Никто не увидит. Только мы втроем и знаем: ты, я да Глашка. Ну да она девка толковая, послушная. Ты ей скажи, чтобы молчала. Так, глядишь, и сохранит бог,— сказал Авдей, зайдя снова к Матрене.— Спасибо, соседка. Я пойду теперь...
Матрена ничего не сказала. Промолчала и Глаша, стоявшая у окна.
Глава седьмая
ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ
Незаметно промчался год над Горластой, а когда подошла осень, Тимоха снова надумал съездить в Богатейское. Хотелось посмотреть, какая жизнь пошла теперь в селе и в Пикановой, послушать, какие разговоры ходят о войне и о революции. Была надежда хоть что-нибудь узнать и про Фому.
Как только выпал первый снег, Тимоха собрался в дорогу. Взял сколько было пушнины, и своей и соседской, уложил в сани и вместе с Кузьмой Ермашевым тронулся в путь.
Фиса с Анкой вышли проводить мужиков до берега Горластой. Здесь Фиса обняла Тимоху, щекой прижалась к его бороде, перекрестила и сказала со слезами:
— С богом, Тимоша, береги себя...
Тимоха погладил Фисины плечи, молча сел в сани, дернул вожжи. Бабы долго еще стояли на берегу и печально смотрели вслед уходящим саням.
Первую ночь мужики опять ночевали в лесу. На второй день, к вечеру, приехали в Пикановую и подвернули прямо к крыльцу Прова Грунича. Матрена услышала, выскочила на крыльцо — думала, Пров вернулся. И хоть горько было так ошибиться, все равно от души обрадовалась, узнав Тимоху.