Тимоха сидел в лодке хмурый, задумчивый. Не замечал ни желтых березок, ни красных осинок по сторонам, ни берегов с поблекшей осокой у самой воды, ни высоких косматых елок, острые макушки которых отражались в воде. Ему вспомнились слова матери, сказанные утром.
«Недоброе»... Вот оно и недоброе... Жалеет мать-то. А тятя обиду на меня держит. И все из-за Марфы... А может, он и про Фиску узнал? Да нет, откуда... А кабы узнал, не сдержался бы, высказал... А Фиска-то знает? Тоже, поди, уже слышала... Возьмут в солдаты, а тогда прощай. Увижу ли ее когда? Долгая она, служба-то царская...»
В голову Тимохе лезли обрывки рассказов о солдатской службе. Тереха, покойник, рассказывал: «От зари до зари гоняют с винтовкой да с тяжелым ранцем. Чуть слово скажешь против начальства — в кровь шомполами бьют». А ведь он, Тереха-то, не за себя, а за другого в солдаты пошел. Тот-то, другой, в тайгу сбежал от царской службы. Тайга-матушка хоть кого и примет и укроет. Ищи-свищи — не скоро и найдешь. Может, тот-то и сейчас живет-поживает, а Терентий за него и царю послужил, и душу богу отдал.
Тимоха и не заметил, как проплыл один хобот, другой, третий. Вдруг он веслом придержал лодку, круто свернул к берегу.
— А ну их к лешему, и морды эти, со всем, с рыбой...— сказал он, подтянулся к ветвистой сосне и ухватился за толстый сук.
«Все к лешему: Налимашор, и мать, и Фиску, и брата Максимку... Тятино слово твердое. Сказал — значит, так и будет, в солдаты. Только не тятя это задумал, это Кондрат, десятский. Это он воду мутит, за своего Захарку старается. А может, и Кондрата с его бляхой к лешему? И царя с его службой? Уйти? А куда? Да к лешему и уйти — в тайгу!»
Тимоха вышел из лодки, вытянул долбленку на берег, бросил весло, перекинул через плечо пустую зобню, повернулся спиной к реке и стал подниматься на берег.
Отсюда прямо в деревню лесом проходила узкая тропка. По ней налимашорцы гоняли скот на луга. Следы копыт глубокими ямками чернели между проступавших из земли корявых корней. На дне ямок кое-где светлыми лоскутками блестела дождевая вода. Тропинка, петляя, огибала вековые ели, суковатые валежины. Здесь Тимохе знакомы были каждый поворот, каждый корень, каждая ямка. Но сейчас мимо глаз проходило все это. В голове стояли всё те же тревожные мысли: «За царя-батюшку да за Баклашина Захарку жизнь отдать? А что он мне-то, царь, хорошего дал? Десятский сына на Фиске хочет женить, а мне пропадать за него? Ну нет! К лешему всех! И царя, и Захарку. Уйду в тайгу. Авось не пропаду. А Фиску потом к себе приведу. Не отдам ее Захарке. Только вот увидеть ее нужно, сказать, а там... что будет...»
Лес с этой стороны подходил вплотную к деревне. Показался просвет между деревьями, а за ними, подальше, крыши домов.
Тимофей шел, опустив голову, устало передвигая ноги. Наперерез ему размашистым шагом спешил куда-то Кондрат Антонович. Увидев Тимоху, он порылся за пазухой и выставил на вид медную бляху.
«От него теперь всего можно ожидать,— подумал десятский.— А так попробуй тронь. Его величества слугу тронешь, так и родных больше не увидишь».
Но Тимоха и не глянул на десятского. Он перед самым носом пересек ему дорогу, и Кондрат вздохнул облегченно: «Пронесло». Он спрятал бляху и ухмыльнулся в бородку: «Ох и нелюдимый же ты, варнак! Видно, знаешь уже, что недолго гулять осталось. Ну погоди, выбьют из тебя дурь-то. Широкая у тебя спина, а как пройдутся по ней шомполами, небось согнется. Научат тебя старшим кланяться...»
Глава третья
ТАЙКОМ
Уже на другой день все в Налимашоре — и старые и малые — знали, что Тимофею Федотычу забреют лоб в солдаты.
По-разному толковали эту новость. Мужики говорили, что всё по закону, что некого больше сдавать в рекруты. А бабы судачили, что обидел Тимоха стариков своим самовольством: не послушал отца, на Марфе не женился, а хочет Фиску сватать. А Кондрат Захарку своего на ней женить задумал. Десятский — какая-никакая, а власть. Против власти не пойдешь...
По-разному и относиться стали в деревне к Тимохе: одни с усмешкой, другие жалели.
А сам Тимоха, и без того молчаливый, совсем перестал говорить, как в рот воды набрал. Ходил молча, задумчивый, да зло поглядывал на людей. Отец и тот стал побаиваться лишний раз ему слово сказать, а Максимка и вовсе. Только мать стала еще ласковее. Теперь она каждое утро стряпала оладьи да шаньги, а то жарила на сковородке мясные пирожки.