— Алешенька, родной...— причитала она.— Алешенька...
Обогнав офицеров, она бросилась к мужчине, почти догнала его, но тут раздался выстрел, женщина покачнулась, остановилась, выронила из рук ребенка, еще раз шагнула и, споткнувшись, упала лицом в снег.
Ребенок, заливаясь плачем, на коленях пополз по снегу к матери.
— Мама, мама!..— кричал он, захлебываясь слезами.
Но мать уже ничего не слышала...
Кузьма с Тимохой молча наблюдали все это, а Тюфяк, покачав головой, снял шапку и перекрестился.
— Упокой, господи,— сказал он,— еще одной сволочью меньше. И этого сейчас пришьют. Зубов шутить не любит.
«Звери... звери и есть,— подумал Тимоха.— Бабу так, ни за что...»
Зубов дунул в ствол и сунул наган в кобуру. Он валенком отшвырнул ребенка в глубокий снег и даже не посмотрел на него.
— Мама, мама!..— все еще кричал мальчик, но крики его с каждым разом становились тише.
Кузьма перекрестился.
— Господи помилуй,— сказал он тихонько,— что же это такое... Детей в снег живьем закапывают, стервецы...
Тимоха и тут промолчал. Опустив голову, он закрыл лицо руками и задумался, стараясь понять происходящее.
Услышав выстрел и крики ребенка, все жители деревни прильнули к окнам, к щелям чуть приоткрытых дверей. Они с испугом смотрели на улицу, утирали слезы, тяжело вздыхали, но никто не осмелился выйти из дома.
Потапыч остановился, обернулся к Зубову и выговорил злобно:
— Изверги рода человеческого!
— Заговорил,— усмехнувшись, сказал Зубов.— Так с кем воевал-то? Пулеметов много ли в отряде? Опять молчишь? Ну помолчи...
Потапыча подвели к толстой березе, привязали веревкой. Зубов приказал солдатам таскать воду из колодца и первый выплеснул ведро ледяной воды в лицо Потапычу.
Тот поднял голову, с презрением посмотрел на своих палачей и сказал громко:
— Кончайте... Только не мне конец-то приходит, а вам, холуям царским. Нас-то помянут добрым словом, а от вас и помину не останется. Недолго вам зверствовать...
Всю ночь не мог заснуть Тимоха. Рядом на полу не спал и Кузьма. На лавках и на западне храпели солдаты, а у Тимохи перед глазами одна за другой проходили картины этого страшного дня. То убитая ни за что женщина, то ребенок, втоптанный в снег, то лихой Зубов с наганом в руке, то Потапыч, превращенный в ледышку...
«И как у людей рука поднимается? — думал он.— Я вон лося не мог заколоть. Собаку ударил... За дело ударил, а все помню, вроде я и виноват. А тут нá-ка... Дитя в снег! На морозе мужика водой обливать! Звери и есть...»
Утром по приказу Зубова обледеневший труп Потапыча отвязали от березы и отволокли на скотское кладбище. Катя и ребенок так и остались лежать в снегу. Зубов запретил убирать их тела и подходить к ним запретил под страхом расстрела.
А в полдень разведка донесла о приближении красных.
Зубов со своей потрепанной ротой не решился принять бой. Забегали по деревне вестовые. Ездовые торопливо запрягали лошадей. И снова, скрипя полозьями и гремя котелками, потянулся белый обоз дальше на север.
В деревню Осиновку даже и не завернули. Там, по сведениям разведки, расположился отряд красных. А по дороге к Пикановой встретили в лесу два взвода белых с небольшим обозом, пробиравшихся по тайге. Полтораста штыков да два пулемета — пополнение небольшое, но Зубов и тому был рад. Он решил укрепиться в Пикановой.
Выстроив роту, он взобрался на сани и, надрываясь, выкрикивал в морозную тишину:
— Это наш последний рубеж!.. Отступать больше некуда. Здесь мы примем решающий бой... Любой ценой нужно выиграть этот бой!.. Другого выхода нет у нас. Красные по пятам идут за нами. Победа или смерть — другого выбора нет...
Когда обоз вошел в Пикановую, Тимоха подъехал прямо к избушке Прова и, даже не привязав Бойкого, первым вошел туда.
— Ты меня не знаешь, и я — тебя,— успел он сказать Матрене, прежде чем Кузьма с Тюфяком ввалились в избу.
Тюфяк осмотрелся, перекрестился на иконы, заметил Глашу, грустно стоявшую у окна, подошел к ней и, склонив голову набок, заглянул ей в лицо.
— Ох, красотка какая! — с искренним восхищением сказал он и, обняв девушку, прижал ее к груди.
Глаша вспыхнула и стала вырываться. Но Тюфяк крепко держал испуганную девушку. Руки у него были сильные, но не сильнее Тимохиных.
Прикусив губу и засопев, как медведь, Тимоха сжал руку обидчика повыше запястья и отдернул Тюфяка от Глаши.
— Ты что это, дед? — удивился Тюфяк.— Жалко, что ли?
— Отстань от девки, не трогай! — сердито сказал Тимоха и повторил: — Отстань, говорю.