— Отстань, слышь,— вступился и Кузьма.
— Ты смотри, защитники какие выискались! — недовольно проворчал Тюфяк, но Глашу больше не трогал.
— Когда тут с девками баловаться,— сказал Тимоха поспокойнее.— Бой, сказывают, решительный будет. Поучил бы, как из пулемета стрелять. А ты с девкой...
— Верно, дед, говоришь,— согласился Тюфяк.— Поучу. Только уговор: вперед ты, если что, скажи, а рукам волю не давай. Вон у тебя лапы-то, как у медведя...
Тюфяк успокоился, заглянул в печь, вытащил оттуда чугун с похлебкой и с аппетитом поел. Потом они с Кузьмой вкатили в избу пулемет, старательно протерли его, и Тюфяк снова стал обучать их стрельбе.
Вдруг Тимоха спохватился:
— Коня с твоим с пулеметом забыл напоить! Да сенца надо бросить ему, коню-то. Эй ты, девка! — грубо крикнул он Глаше.— Пойдем, покажешь, где тут у вас воду берут. Да поживее, слышь!
— Давай я с ней схожу,— вызвался Тюфяк.
— Ты знай свое дело,— возразил Тимоха.— Мой конь из чужих рук и пить не станет. Он меня одного признает. Понял?
Глаша накинула платок, взяла деревянное ведро и пошла к ручью. Следом за ней Тимоха вел в поводу Бойкого. Наступали сумерки. Снег становился серым, лес почернел.
Глаша зачерпнула воды, поставила ведро на снег. Бойкий жадно уткнулся мордой в прорубь.
— Вот что, Глаша,— тихо сказал Тимоха,— уходи из дому. Сразу уходи.— Он вздохнул тяжело.— Уходи, слышь, а то убьют тебя изверги.
— Куда идти-то? Не лето теперь.
— В Осиновку беги. Красные там,— сказал Тимоха.— Скажешь ихнему командиру: бой хотят принять. Скажешь: пять пулеметов теперь у Зубова. Да где окопы накопали — все расскажешь.
— А может, и тятя там и Фомка? — спросила Глаша.
— Того не знаю,— ответил Тимоха.— А все может быть.
— А ты как же?
— А я тут. Нельзя мне уйти. Смотрят за нами. А ты зайди домой, матери скажись да и ступай.
Бойкий оторвался от проруби, поднял голову, громко фыркнул. Глаша подняла ведро и пошла не спеша. Чуть поодаль медленно брел Тимоха, держа в руке повод.
Глава девятая
ПЕРЕД БОЕМ
Зубов знал, что богаче Авдея в Пикановой никого нет. Убедившись в том, что солдаты вырыли окопы за ручьем и подготовили пулеметные точки на склоне возвышенности, он с двумя офицерами зашел к Авдею.
Хозяин встретил офицеров радушно, досыта накормил их, поднес самогона.
Зубов первым вышел из-за стола, вытер руки и спросил:
— Из ваших-то кто-нибудь воюет за красных?
— Не без того, господин капитан. Пров Грунич ушел к большевикам. Прошлую осень ушел, а жена с дочкой тут. Бедно они живут. Хлеба совсем нет. И коровенки нет. Чем живы, не знаю.
— Хлеба нет, скота нет, сами, может, пригодятся,— сказал Зубов и пошел проверять посты.
Тем временем Тимоха с Кузьмой уже легли спать на полу, Матрена дремала, сидя у печки, а Тюфяк все поджидал Глашу. Наконец, не выдержав, он спросил:
— Дочка-то скоро придет?
— Так уж должна бы быть,— ответила Матрена.— К соседке пошла, закваски взять. Скоро вернется.
— Смотри у меня! Обманешь — убью,— пригрозил Тюфяк и выглянул на улицу — посмотреть, не идет ли Глаша.
Но вместо Глаши к избе подошел офицер с двумя солдатами. Позади них шагал Авдей.
Когда они вошли, Тимоха с Кузьмой поспешно встали и Тюфяк вытянулся в стойке «смирно». Поднялась и Матрена.
Офицер оглядел убогую, закопченную избу, шагнул к Матрене и спросил строго:
— Где мужик-то?
— Не знаю,— чуть не плача, ответила Матрена.— Как прошлую осень в Богатейское поехал, так и не был. И слуху нет от него.
— Это точно, господин офицер,— вмешался Авдей.— Никто ничего не слыхал. Его, может, и в живых-то нет. Война...
— Хлеб есть? — спросил офицер.
— Какой у нас хлеб? — сказала Матрена.
— Тут хлеба не ищите,— поддакнул Авдей.— Пашни-то у Прова курицу разве прокормить. Каждый год голодом сидят, на семена зерно занимают. А теперь без мужика-то и вовсе. Он хоть лесовать ходил...
— Ну, собирайся! — неожиданно сказал офицер, не дослушав Авдея.
— Куда, батенька, с вами, что ли? — громко заплакала Матрена.— Да за что же меня-то?..
— Сказано — собирайся, стало быть, собирайся! — грубо сказал солдат.— Там скажут, за что. Спасибо скажи, что шомполами не поучили.
— Да куда же вы меня, бедную? — не унималась Матрена, неторопливо надевая старую шубу.
— Живей, живей! — подгонял солдат.— Далеко не уведем, не бойся.
Матрена накинула на голову старый платок, повернулась к божнице, перекрестилась.
— Спаси Христос и помилуй...— сказала она и послушно вышла из избы.