Солдат свернул цигарку, сунул в рот и, легонько подталкивая Матрену прикладом, пошел следом за ней. Когда они проходили мимо конюшни, он замедлил шаг, сунул винтовку под мышку и закурил.
— Жечь вас нужно, заразу красную! — сказал он злобно и швырнул горящую спичку на кучу соломы.— Чтобы и духу вашего не осталось!..
— Упаси бог! — испуганно крикнул Авдей. — Она-то сгорит, так не беда бы. У ней и гореть-то нечего. Да ветер вон. Понесет по деревне пожар, все сгорим.— Он распахнул шубу, проворно кинулся к соломе и полой пригасил начавший разгораться огонек. Потом горстями собрал снегу и старательно закидал почерневшее от огня место.
Солдат не обернулся даже. Он дальше погнал Матрену, а Авдей семенил вдогонку и приговаривал себе в бороденку:
— Вот идолы... Все им нипочем... Сожгут — и сгоришь. Очень просто...
Матрену привели к Авдеевой избе, втолкнули в пустой амбар и заперли на замок. Она присела в углу, закуталась в шубу и долго всхлипывала, гадая о том, что с ней будет.
В хате у Прова опять стало тихо. Тимоха с Кузьмой снова улеглись на полу, а Тюфяк все не спал. Наконец, нарушив молчание, он сказал вслух:
— Куда же девка-то запропастилась? Может, вы знаете, мужики?
— Откуда нам знать? — лениво откликнулся Тимоха.— Знахари мы, что ли? Спи-ка давай. Утро вечера мудренее.
Глаша, в короткой шубейке нараспашку, по узкой лесной тропинке бежала в Осиновку. Когда она добежала до деревни, было совсем темно. Но она хорошо знала дорогу и не боялась ни леса, ни темноты. Вдруг грубый окрик остановил ее:
— Стой! Кто идет?
Глаша испугалась, но не остановилась. Она только сбавила шаг и отозвалась:
— Я!
— Стой, говорят, стрелять буду! — раздался из темноты тот же голос.— «Я, я»! А кто «я»?
— Глашка я, из Пикановой.
Поняв по голосу, что идет женщина, из темноты вышел солдат с винтовкой.
— Чего по ночам шляешься? Пулю хочешь заработать?
— К тетке я иду, по делу,— бесстрашно ответила Глаша.
— «К тетке, по делу»...— передразнил солдат.— Какие ночью дела?
— А ты, солдат, красный или белый? — спросила Глаша, разглядев винтовку в руке у солдата.
— А тебе какой нужен? — помягче сказал солдат.— Ну красные мы. Тогда что?
— Начальника вашего нужно мне повидать. Самого главного.
— Нет у нас начальников. У нас командиры,— совсем уже дружелюбно сказал солдат.— Донесение, что ли, какое?
— К командиру мне нужно,— упрямо повторила Глаша.
— Так бы и говорила сразу. А то «к тетке»... Слышь, Гриша, отведу я ее.
— Веди, — послышалось из темноты. — Отведешь — и назад.
Солдат повел Глашу в деревню, подошел к дому, в окнах которого чуть светился огонек, и, оставив ее у крыльца, сказал:
— Постой тут, доложить нужно.
«А вдруг белые тут?» — подумала Глаша и почувствовала, как сжимается от страха сердце.
Но тут вышел тот же солдат и сказал весело:
— Заходи, девка, командир велел. А я пойду...
Глаша осторожно переступила порог, боязливо прижалась к дверному косяку, готовая в любую секунду выскочить на улицу. За столом, скупо освещенным керосиновой лампой без стекла, сидели четверо в шинелях. Пятый, в кожаной куртке, заложив руки за спину, шагал из угла в угол. В избе было тихо. Все молчали, ожидая, что скажет Глаша. Но она оробела и не могла выговорить ни слова.
Наконец тот, что в кожаной куртке, подошел к порогу, глянул Глаше в лицо и сказал вежливо:
— Проходи, девка, проходи, не бойся. Чего у тебя?
— Командира мне нужно,— осмелела Глаша.
— Я и есть командир. Так чего?
— Красный, дяденька? — спросила Глаша.
— Красный, не бойся. А ты-то откуда. Чья такая?
— Из Пикановой я. Глашка, Прова Грунича дочь. Мой тятя тоже красный.
— Постой-постой, девка,— сказал командир.— Грунич в нашем отряде. Повидать его хочешь?
— Так если можно...
— Затем и пришла?
— Не. Меня дядя Тимоша прислал. Белые к нам в Пикановую приехали. Беги, говорит, в Осиновку...
— Постой-постой, не спеши...— остановил ее командир, что-то припоминая.— Тимоша-то лесовик, что ли? Фомкин отец?
— Ну да. Фома тоже вместе с тятей.
— Давай-ка, Иван,— сказал командир одному из сидевших за столом,— веди сюда Прова и Фому. А ты, Глаша, пока не спеша все по порядку рассказывай. Ну, белые приехали. Когда, сколько?..
К тому времени, когда в избу зашли Пров и Фома, Глаша почти все успела рассказать командиру.
Увидев отца, она сразу узнала его, бросилась, обняла.
— Тятя! — крикнула она и принялась вытирать кончиком платка внезапно хлынувшие слезы.— Тятя, с маманей-то что же будет? Убьют ее белые...