Малинка недовольно поджала губы: молоко и в подойнике, и в крынке пошло хлопьями, завоняло прогоркло-кислым.
— Вот что наделал, дурень? — возмутилась она. — Не умеешь держать себя, так хоть бедокурь дома, к другим в избу не лезь! И вообще, что сразу ко мне? Сам с даром силы, мамка не пальцем делана. Уж и некому посмотреть, кроме меня?
— Тёточка Малиночка, — взмолился Луч, — ну сделай милость! У тебя ж дар особый. Мамка вся перепуганная, лыка не вяжет, а я сам так, как ты, не умею…
— Да уж, ты-то у нас только молоко портить горазд. Ладно, пойдем, гляну.
И, отставив в сторону изгаженный подойник, Малинка вышла на крыльцо.
На дворе Бран шагал в поводу запыхавшегося, мокрого от пота Беркута и готовую к поездке Золотинку.
— Вот так и пришёл? — спросила Малинка строго. — Не мыли, не обтирали? Ничего с него не снимали?
— Ни-ни, — торопливо ответил Луч. — Что батя?
— Жив он, не кипешись. Ищите на Торговой тропе, у Прихолмья, но не дальше Кривражки.
— Благодарствую! — крикнул Луч, вскочил в седло и умчался.
— Эх, дурень ветроголовый, — вздохнула Малинка. А потом оборотилась к Брану: — Возок закладывай и езжай вдогон. Отцу вашему сей миг в седло не сесть.
— Он ранен? — спросил Бран. — Или сильно ушибся, когда с седла слетел?
— Эх, простота, — снова вздохнула Малинка. А потом принялась терпеливо объяснять: — Не падал он, сам слез. Видать, сплохело ему в дороге. И коня тоже сам отпустил. Видишь, стремена подобраны вверх, повод — закручен и в ремень узды продет. Это всё чтобы конь дорогой нигде не зацепился и в поводьях не путался на бегу.
Бран внимательно, свежим взглядом осмотрел отцова коня и кивнул:
— А ведь верно. Тётка Малинка, а как ты догадалась, что батю надо искать у Прихолмья?
— Тут тоже ничего мудрёного. Кабы Свит отпустил коня за Ночь-рекой, тот реку перешёл бы вброд, не по мосту. Не любят кони этого моста шатучего. Дно у Ночь-реки в тех местах вязкое, у коня все ноги были б в рыжей глине. А перейди конь Кривражку, так загваздался бы черным илом. Он же, вишь, чистый. И репьёв в хвосте нет. Значит, всё по тропе шёл, не стёжками да бездорожьем. А где на тропе искать — о том Свит нам весточку дал. Видишь ли, что под седельное крыло ветка бересклета всунута? Накрепко, чтоб не выпала. А где у нас бересклет? На Прихолмье да ещё у Оленьей горки. Но та — за Кривражкой.
— Надо ж, а я думал, ветка — это просто так, случайно…
— Думал он, как же, — едко заметила Малинка. — «Просто так» и «случайно» только зубатки плодятся. А люди обычно прежде женятся.
Бран отвёл глаза, густо покраснел и пробормотал едва слышно:
— Я от Дари не отступлюсь. Мы друг другу на Майвином холме обещались, как положено.
— А что ж честью к нам на подворье не пришёл, как положено, с откупом и обручьями?
Бран покраснел ещё сильнее.
— Есть обручья. А откуп… Я дядьке Корвину лишь об том заикнулся — он меня враз со двора погнал. Иди, говорит, и без отца не ворочайся. А батя разве ж меня слушать станет? Мы с Дарёнкой потому и пошли тайком на этлов порог… Ты не думай, я не ракшас какой. Я на хлябь за Ограду подамся. Вот прям завтра и рвану, Небесным Помощникам клянусь! Кучу монет заработаю, а по травоставу с таким откупом приду, что мне и сам князь не откажет. Вы только Дарёнку не невольте замуж за другого идти. Моя она.
Малинка лишь рукой махнула.
— Ладно, теперь уж что сделано, то сделано. Иди давай, пошевеливайся. Ждут тебя. Тьфу ты… Зятёк…
Тем временем Луч гнал к Прихолмью напрямик, через Пустые холмы. Он уже издали видел плавный изгиб Торговой тропы, за ней — мутное русло Кривражки, ближе — заросли бересклета, скрывающие придорожный хуторок… На тропе стоял возок незнакомого Лучу молодого торговца. В тени его полога кто-то лежал, а вокруг толпились люди. Луч нахмурился и пришпорил Золотинку.
Дурные предчувствия Луча не обманули: народ хлопотал вокруг Свита. Тот лежал на боку, притянув колени к груди, и коротко, хрипло дышал. Торговец придерживал ему голову, поил чем-то из фляги, а один из стражей, присев рядом, пытался нащупать на запястье живую жилу. Рядом бестолково толклись несколько парней.
Луч узнал стража и сразу обратился к нему:
— Дядька Твердислав, что стряслось?
— Ракш знает, — хмуро отозвался тот. — Свит не с нами шёл, он вывернул с Прихолмской стёжки. А потом вдруг своротил к обочине, спешился, коня пустил — а сам в траву. Я думал, может, он ранен или пьян, но нет, тут другое.
— Грудная жаба у него, — сказал торговец. — Вот чо такому старому да дохлому дома не сиделось? Я ему дал глотнуть чуток ржаного винца****…
Луча аж подбросило.
— Брысь отсюда со своей ржанкой! — рявкнул он, и, сам присев у головы Свита, тихонько позвал: — Батя, ты живой?