Тем временем в соседнем доме шёл совсем другой разговор.
Небрежно ткнув в подсвечник горящую свечу, Свит обернулся к своей жене и резко спросил:
— Зачем надо было лезть? Нет, я понимаю, что вы все считаете меня уже ни на что не годным…
— Творец с тобой, — испуганно возразила Ёлка. — Чего выдумал? Ну, подсобили самую малость. Так ведь никто и не заметил…
— Я заметил, ни драной капли силы не имея! У тех, кто не маг, как ни странно, тоже есть глаза на лбу и немного ума! Обязательно при всех делать из меня меня посмешище?
— Да я и не…
— Цыц, еловая роща! Совсем зазналась, перечишь на каждом слове!
Подскочив к Ёлке, Свит схватил её за волосы и замахнулся, чтобы влепить пощёчину, но вдруг замер, словно наскочил на стену, ахнул от боли и схватился за живот.
— От ведь! — воскликнула Ёлка, выворачиваясь из его рук и бегом кидаясь к печи. — Надо было так ерепениться? Сам знаешь, что после скрутит… На, глотни. Тут чар вовсе нет, только ромашка да придорожник.
— Отстань, — рявкнул Свит.
Ёлка потянулась было к нему с кружкой, но он оттолкнул от себя её руку:
— Брысь, дура! Пошла вон!
В избе сделалось очень тихо.
Свит доковылял до лавки, упал на неё и некоторое время сидел неподвижно, скорчившись и закрыв глаза. Потом с трудом нащупал на столе Ёлкино питьё, сделал пару глотков.
Отвар, действительно, помог: боль сперва притупилась, затем и вовсе стихла.
— Ведьма, — буркнул Свит себе под нос. — Наврала ведь.
Никто не ответил. Свит огляделся — дом его был тёмен и пуст, свеча погасла.
— Ёла, — позвал он тихо. — Ёлочка? Прости дурака…
Вылетев в сени, Ёлка в сердцах прошипела:
— Сил моих больше нет терпеть эти ракшасьи выходки! Уйду в лес! — и, притопнув ногой, добавила громче: — А вот и уйду! Нынче можно: Щедрец.
В холодной горенке Ёлка увидала на вешалах Свитову стиранную одежду: полукафтан, штаны и рубаху. Она схватила всё это, сбросила в зольный ящик и как следует извозила в пепле и саже. И только после ей пришла в голову озорная мысль. Обрядившись в испачканное и измазав золой лицо, она вмиг стала похожа на щедровального ракшаса. В таком виде можно было смело идти на двор.
На крыльце Ёлка едва не столкнулась с ряжеными: один «ракшас» в тряпичной личине и вывернутых наизнанку портках держал в руках ведро, судя по вони, наполненное в отхожем месте, в руках у второго красовалась кисть из мочала.
Застигнутые врасплох, оба тоненько взвизгнули и бросились наутёк.
— Стой, не боись, — весело окликнула их Ёлка. — Примете меня в ватагу, я вам помогу портов добыть. А дверь-то мажь, не жалей дерьма!
Ёлка узнала ряженых. То были соседская девочка Дарёнка и её подружка, Званка из Прихолмья. Как повелось с давних пор, девки в Щедрую ночь рядились в мужские обноски и, прокравшись на хутор, где жил завидный жених, воровали его подштанники, чтобы после разгуливать по хуторам, привязав их к палке. Считалось, если кража удастся, обворованный непременно посватается к одной из «ракшиц».
Свит же, обнаружив, что остался в доме совсем один, побрёл на конюшню. Рядом с лошадьми у него всегда становилось легче на душе, среди них он надеялся отвлечься от мрачных мыслей. Оказалось, что искал на конюшне покоя и мира не он один: очень хмурый и грустный Бран кормил коней приготовленным для щедрования зерном. И так он в тот миг был похож на Ёлку чертами и выражением лица, что у Свита от неловкой жалости дрогнуло сердце.
— Чего не щедруешь? — тихо спросил он, опустив сыну руку на плечо.
Мальчишка ответил со вздохом:
— Ребята выгнали. Луч сказал: мал ты ещё, вали с девками щедровать. А Вешко вообще дразнилку придумал, будто у меня на башке солома, а в башке — не все дома. А я хотел козой быть… Морду вот сделал красивую, с рогами.
— С рогами? Да уж, такое нельзя оставить без внимания. А знаешь, что? Пойдём щедровать вдвоём. Ты будешь козой, а я… не знаю. Кем там ещё можно быть?
Бран удивлённо посмотрел на отца.
— Бабой Болотницей. Только батя, Болотница в ватаге самая главная, она должна первая щедровки запевать. Ты умеешь?
— Нет…
Бран на миг нахмурился, а потом опять просиял улыбкой:
— Тогда давай я буду Болотницей! А ты — козой!
И доверчиво протянул Свиту козью морду, сшитую из мешковины. Свит сперва опасливо покосился на уродливую маску, а потом улыбнулся в ответ:
— Давай. Подожди, я из дому тряпья принесу. И льна.
Баба Болотница из Брана получилась знатная: под вывернутую наизнанку Ёлкину рубаху Свит где надо напихал ему соломы, изобразив крутые бёдра и пышную грудь, а в волосы впутал пряди нечёсаной кудели, свесив их на глаза. Самого Свита в ночной рубахе жены и в козьей морде тоже было не узнать: коза из него вышла тощая, драная, с ехидной рожей и хвостом из мочала.