— Варька, беленькой!
Варуся мухой метнулась за занавеску, вынесла бутыль и два стеклянных шкалика. Кошт плеснул в каждый мутно-белой, ароматной самобульки и одну посудинку сразу подвинул к гостю:
— На-ка, уважь.
Свит поднёс шкалик к носу, принюхался и сказал мечтательно:
— Хороша…
Однако затем, вместо того чтобы отправить самобульку по назначению, он опустил шкалик на стол и накрыл его сверху ладонью:
— Сперва дело. Показывай коня.
— А что конь? — наивно пожал плечами кабатчик. — Конь как конь: четыре ноги, хвост…
— А Бран говорит, что ноги только три.
— Врёт.
— Ну так тем более пошли смотреть. Если врёт, дам тебе сверху два медяка, за напраслину.
— А пошли, — охотно согласился Кошт. И пригрозил пальцем Варусе: — Мы живо, не убирай.
Лошади паслись позади хуторских построек, на склоне холма. Свит ещё издали разглядел покупку сына: среди косматых и тощих лесных клячонок конёк торговца выделялся круглыми боками и гладкой, блестящей шкурой. Росточка он, правда, был почти ослиного, зато глубок в груди и широк в спине, а сухие ножки с маленькими копытцами, аккуратная голова и вороно-саврасая масть выдавали в нём изрядную примесь изенской крови. Таких лошадок, низкорослых, но шустрых и очень выносливых, держали береговые поморийцы.
— От, гляди, — щедро повёл рукой Кошт. Но не сделал ни шагу, чтобы подвести коня к покупателю.
Свит посвистал негормко и позвал:
— Ай, хивэ хевонэн…
Лошади Кошта спокойно продолжали хрустеть травой, зато саврасый насторожил уши и сделал к людям первый осторожный шаг.
— Туле, туле таннэ, ваува *, — поманил его Свит ласково. Конь фыркнул и двинулся к людям.
— Ишь ты, — опасливо восхитился Кошт. — Это по-лошадиному, что ли?
— Нет, по-поморийски.
Пока конёк шёл, Свит внимательно прислушивался к перестуку копыт по сухой земле. А Кошт, ухмыляясь, наблюдал за Свитом. Когда же саврасый остановился рядом и принялся обнюхивать Свиту руки, кабатчик заявил:
— Сам видишь, у меня без обмана. О четырёх ногах скотинка, а Бран твой — враль.
Свит, не обращая на те слова внимания, уверенно и спокойно ощупал коню каждую ногу, потом поднял за щётку правый перед и, достав из-за пазухи деревянный нож, принялся вычищать грязь из копыта. У Кошта вытянулась физиономия. А Свит, освободив копыто от засохшей глины, вытащил заодно из-под подковы кусочек бересты с нацарапанной на нём руной Иса.
— Ну? И что это? — мрачно поинтересовался он, тыча находкой Кошту в нос.
— Понятия не имею, — с самым честным видом ответил тот.
— Ах так? Ну ладно.
Свит подтолкнул коня в плечо и звучно чмокнул. Конь сделал несколько неловких шагов — и сразу стало видно, что правой передней ногой он едва наступает на землю.
— О трёх ногах лошадь, — сказал Свит равнодушно. — Заковка. И снимающие боль чары наложены.
— Дык ты сам, небось, и подсунул…
— Мне какая корысть? Чтоб увести домой хромую клячу?
— Ну, так заживёт ведь, ежели лечить.
— Угу. Может быть. Но пока красная цена этому зверю — три медяка. Бран тебе отдал пять, но я, так уж и быть, не потребую два назад.
— Э, нет, эдак-то не прокатит. Уговор был на десять.
— Тогда не беру — и все монеты назад.
— Значит, коня резать придётся, — с притворной жалостью вздохнул Кошт.
— Твоё дело, — невозмутимо отозвался Свит. — Гони пять медяков.
Кошт помялся немного, повздыхал, и наконец, сказал примирительно:
— Слышь… Может, того? Бери за пять. Эх, в убыток себе отдаю…
— Три, и не медяком больше. Или пять медяков назад.
— Свит! Ну вот что ты за скотина такая бесчуйственная? Я уж те монеты в оборот пустил. Ну, хошь через седмицу верну?
— Нет. А будешь козлить — покажу, как я сам руны рисовать умею. Я много разных хороших рун знаю: Хагалаз, Наутиз **…
— Ладно-ладно. Ты это… Не бузи. Но говорю тебе честью: нынче у меня два полных медяка не нагребётся. Вот как вечером народ подвалит…
Но Свита уже посетила озорная мысль.
— Хочешь, прощу тебе эти несчастные два медяка? Да даже ещё пять дам, как ты с Браном условился?
— А взамен? — спросил Кошт опасливо.
— Удар плетью за каждый медяк сверх справедливой цены, — с хищной улыбкой заявил Свит, вытаскивая из-за пояса нагайку.
Очень скоро Варуся услышала дикий топот на дворе. Затем дверь в кабак с треском распахнулась, и внутрь ворвался её супруг. За ним по пятам нёсся раскрасневшийся и лохматый Свит. На бегу он охаживал кабатчика плёткой и приговаривал: «Шесть… Семь… А, нет, не считается… Вот, теперь точно семь…»