Откашлявшись, он продолжил. — Пацана еле от земли отодрали. Накануне слякоть была, а тут морозец вдарил. Ну и примёрз наш солдатик крепко-накрепко. Подняли его, глядим, а под ним «фенька» на взводе лежит, нас дожидается. Рёбрышками поблёскивает, шалава. На нас поглядывает. Ну, мы так и встали как каменные изваяния. Вцепились намертво в бушлат убитого, мозги у всех заклинило. Бросать труп надо да самим, если успеем лепиться к земле-матушке. А мы не можем. Силушки нет. Оставила нас. Стоим как истуканы, на лимонку во все глаза пялимся. Так и простояли, пока Санька Ивошин нас в чувство не привёл. Повезло по-чёрному. Смертушка рядом, вот так, стояла. Рычаг у «феньки», оказывается, льдом прихватило. Оттого и не рванула. Потом мы её из-за укрытия расстреляли. А вечером по полной программе отметили, нахрюкались в стельку. Вот как бывает. Думали тогда, что в сорочке все родились. Ан, нет. Через неделю Санек подорвался на «растяжке» в подъезде разрушенного дома, где накануне снайпера засекли.
— У нас тоже ребят в 96-ом положило, — отозвался вдруг молчаливый Конфуций. — Паренёк из нашего взвода пропал. Жарковато у нас было. Думали, деру дал. А через пару дней нашли его уже мёртвого, к дереву привязанного, с миной на шее. Ну, естественно, сами соваться не стали. Сапёров вызвали. Приехали двое ребят молодых. Покрутились они около Андрея, сняли взрывчатку, отсоединили все провода, отвязали его от дерева, тут и рвануло. Ребят, конечно, на куски. С сюрпризом оказалась, сучка.
Гаврошик
Что-то в их отношениях произошло. Нина за последний год сильно изменилась. Может быть, отпечаток наложила её ответственная скрупулёзная выматывающая работа. Может быть, всему виной новая начальница-самодурка. Стерва, ушедшая с головой в работу, будто комсомолка тридцатых, не дающая подчинённым ни на минуту расслабиться. Может быть — её дети, два ленивых избалованных шалопая. Вместо того, чтобы беречь и помогать матери, эгоисты треплют ей нервы своими капризами и постоянными мелочными разборками; так и чешутся порой руки, раздать налево и направо оплеух и подзатыльников. Может быть, их совместная жизнь стала похожа на обычную семейную, полную рутины, обыденных забот. Наверное, и первое, и второе, и третье. Вероятно, это правда, что пишут о любви. Что в среднем она живёт около трех-пяти лет. Потом вся восторженность, нежность, влюблённость притупляются и пропадают безвозвратно. В лучшем случае остаётся уважение, дружба, а в худшем непримиримая вражда.
Когда он появлялся у неё, она уже не встречала его сияющая как прежде у порога, обнимая и целуя, а покоилась в кресле или, стоя в кухне у плиты, поворачивала голову и отзывалась как-то без эмоций, сухо: «Привет!» И не старалась обернуться и прижаться, как бывало раньше, когда он обнимал её сзади и целовал в шею под копной волос. Куда пропала эта пылкая восторженная женщина? Откуда её, участившиеся в последнее время, упрёки. Он понимал, что сам не меньше виноват в случившемся, которое, постоянно, точит, гложет и выматывает его. У Нины в отличие от Александра была хорошая зарплата. Он все время ощущал себя нахлебником, эдаким «альфонсом», так как ему постоянно приходилось выкраивать, экономить, занимать деньги, во многом себе отказывая. В некоторых ситуациях он выглядел просто глупо и чувствовал себя униженным, иногда полным болваном, ничтожеством рядом с этой женщиной. Принца, увы, из него не получилось. Ему приходилось содержать старую больную мать и сына-инвалида. Денег катастрофически не хватало. Надо было что-то делать. А не сидеть «сиднем» как Емеля на печи и чесать «репу». Сплошные наступили в жизни чёрные полосы. Прямо, тельняшка какая-то. Тут ещё бывшая жена со своими выкрутасами. А может быть, тёща напустила какую-нибудь порчу: целыми днями с любимой дочкой что-то колдуют на картах…
Александр, чтобы отогнать неприятные мысли, достал из кармана сигареты. Сразу же потянулись к пачке руки, сидящих рядом вдоль борта бойцов.
— Халявщики! Твою мать! — рассмеялся он, качая головой. — Как трудовой подвиг совершать — их нет! А, как на халяву, они тут как тут! Ну, и жуки!
Затянувшись сигаретой, он вновь окунулся в прошлое.
— Милый мой, Гаврошик. Сокровище моё, — шептал он, теребя и покусывая мочку уха, купаясь лицом в аромате тёмных волос.
— Нет, это ты моё сокровище, — слышался в ответ её шёпот.
Он ласкал её спину, шею, бедра. Нежно щекотил усами и кончиком языка шею, возбуждённые соски, живот. Она пылала жаром, горячими губами в полумраке жадно ловила его губы. Щеки зарделись. Его ладонь, задержавшись на одном из холмиков шелковистой груди, изменив траекторию, продолжила свой путь, спускаясь все ниже и ниже к заветному треугольнику. Дрожь волнами пробегала по её телу. Вдруг она вся затрепетала, выгнулась и стремительным рывком оседлала его, стискивая в своих объятиях…
Сбросив с себя одеяло, они утомлённые лежали, обнажив тела. Потом она, притихла у него на плече, пальцами перебирая на груди жёсткие завитки волос, поблёскивая в темноте счастливыми глазами.
— Ты ничего не хочешь мне сказать.
— Что, мой Козерожек? Что, Шелковистая, — спросил он, ласково чмокая её в макушку.
— Расскажи, как ты меня любишь…
«Урал» подбросило на ухабе так, что всем пришлось судорожно вцепиться руками в пыльные обшарпанные борта. Раздался несусветный мат, костерили на все лады нерадивого водилу.
Тут Александр поймал на себе насмешливый взгляд «Пиночета», прапорщика Курочкина, который сидел напротив и, улыбаясь во всю ширь широкого лица, смотрел на него своими темно-серыми, невинными глазами, в которых играли бесенята. По всему его сияющему виду было понятно, что он в курсе того, где только что побывал и чем занимался их командир.