Конфуций, укрывшись за углом, от волнения еле перевёл дух и начал короткими жалящими очередями обстреливать развалины. Он чувствовал, что физиономия у него буквально горит, будто надавали хлёстких пощёчин, ноздри расширились и трепетали от учащённого дыхания. Вдруг, лежащий впереди, окровавленный Санек зашевелился, зацарапал растопыренными пальцами землю и громко закричал.
— Бля! Положит парня, как пить дать! — крикнул подбежавший Куприянов, устраиваясь рядом и поддерживая огнём товарища. — Игорь, долбани мухой!
Старший лейтенант раздвинул и вскинул к плечу гранатомёт.
— Погоди! Не высовывайся! Мы сейчас отвлечём гада! — сержант пристегнул спаренный магазин другой стороной.
Куприянов с Трофимовым дружно ударили очередями по руинам.
— Работай! — проорал сержант.
За спиной ухнуло. В развалинах взметнулось пламя. Пулемётчик умолк.
— Прикройте меня! — крикнул Куприянов и, пригнувшись, побежал к Саньке.
Под трескотню выстрелов добежав до него, ухватил за разгрузку и поволок к сараю. У стены он опустил тяжелораненого на землю. Глаза у Санька были словно остекленевшие неживые, смотревшие куда-то сквозь них. Он продолжал дико кричать.
— Говори с ним! — Заломов больно ткнул растерявшегося Трофимова кулаком в бок.
— Что говорить?
— Да о чем угодно! Только говори!
— Тормоши его! Не давай в отключку уйти! — зло бросил старший лейтенант, извлекая шприц с промедолом и вкалывая противошоковый укол. Тем временем Куприянов хладнокровно перетягивал судорожно дёргающийся окровавленный обрубок ноги. Затем вытащил из ножен штык-нож и обрубил сухожилия, на которых болталось кровавое месиво оставшееся от былой конечности.
— Ещё пакет давай! Посекло, бля!
— Не приведи господь!
— Расстегни ремень!
— Бля!
— Игорь! П…дец, парню!
— Кишки зацепило?
— Не довезём!
— На пакет кепку приложи! И бинтом обмотаем!
— Саня! Саня! Слышишь меня!
— Ни хера не реагирует!
— Санек! Слышишь меня! — Трофимов, держа голову напарника на коленях, настойчиво похлопывал того по щекам.
— Приподыми его! — сказал Заломов сержанту. — Руку просуну!
— Саня! Саня! Это я Алексей! Братан! Узнае…
Слова застряли у Трофимова в горле. За спинами, склонившихся над раненым, Куприянова и Заломова словно из-под земли выросли четверо вооружённых боевиков. Крайний из них, плотный рыжеватый «чех», в тельняшке под камуфляжем с зеленой повязкой на голове, дал очередь в спину ничего неподозревавшему Заломову. Того отбросило вперёд на дико орущего Санька. Следующей очередью было покончено с Феоктистовым. Алексея и Куприянова тут же обезоружили.
В лагере под Гехи-Чу Трофимов и Куприянов пробыли почти четыре месяца. Это были четыре месяца ада, четыре месяца страха и унижений, четыре месяца издевательств и избиений, четыре месяца изуверских истязаний и убийств. Контрактники были первыми кандидатами на тот свет. Больных и раненых убивали на глазах у остальных пленных. Устраивая «представление». Куприянов, у которого отняли «берцы» сильно страдал от холода в доставшейся с чужой ноги, разбитой вдрызг, рваной обуви. От обморожения пальцы на ногах у него почернели и распухли: появились признаки гангрены. Адская боль, буквально, рвала его на части, безжалостно скручивала его в пружину. Он страшно страдал, еле ковыляя как древний дед на больных гноящихся ногах.
Особенно изощрённо из боевиков зверствовали Ваха по кличке Чёрный Абрек, заплечных дел мастер, и один молодой рыжий хохол из снайперов. Последний, не церемонясь, резал уши и пальцы.
Это был обычный день ничем невыделяющийся из остальных. Одна группа боевиков с афганцем-инструктором, разложив на разостланном брезенте радиодетонары, готовила из фугасов взрывные устройства, другая же как неприкаянная слонялась со скучающими лицами. Из пещеры появился, зевая, опухший невыспавшийся Ваха, сегодня он был явно не в настроении.
Проходя мимо, он ни с того ни сего повалил ослабшего замордованного Куприянова на землю и наступил на него ботинком. Крикнул что-то сидящим у костра боевикам, те захохотали, заулюкали. Чёрный Абрек схватил сержанта за волосы, задрал голову и медленно, словно пилой стал резать кинжалом ему горло. Колька закричал, отчаянно задёргался, пытаясь вырваться. На землю брызнула струя тёмной крови. Сержант захрипел, засучил ногами. Трофимов, не выдержав, кинулся на палача, но тот уловил краем глаза его движение и молниеносным выпадом ударил рукояткой кинжала Трофимова в лоб. Из рассечённого лба кровь залила лицо. Когда Трофимов сделал попытку подняться на ноги, последовал ещё один удар тяжёлым армейским ботинком в скулу. Неприятно хрустнуло. Рот наполнился сладковатой жижей и зубным крошевом. Трофимов, застонав от боли и бессилья, рухнул на колени на забрызганный кровью снег перед пещерой…
— Ты следующий! — сказал, улыбаясь, Ваха, пиная как футбольный мяч отрезанную голову к ногам гогочущих у костра зрителей и вытирая клинок о спину Трофимова.
— А потом, ты! — Ваха резко обернулся и ткнул кинжалом в сторону, побледневшего как смерть «омоновца», который на свою беду подошёл в этот момент с охапкой дров и был свидетелем страшной сцены. Но следующим Алексею стать не довелось. Волею судьбы, через пару дней его обменяли на какого-то важного «духа», по имени Расул. Рано утром ему завязали глаза, посадили в бежевую «Ниву» и отвезли под Гехи-Чу, где на развилке дорог их уже ждал «уазик» с вооружёнными людьми в чёрных масках и пленным боевиком.