Потом были: госпиталь, утомительные выводящие его из себя беседы с «фээсбэшниками», несколько неприятных поездок в Ростов на опознание погибших военнослужащих, после которых он приехал сам не свой. После санатория под Москвой, где проходил реабилитацию, он вернулся в родную часть. Контракт не продлял. Уволился. Развёлся. Он стал совершенно другим человеком. Война и плен изменили его. Катя, жена его, измучилась с ним. Похудела, осунулась. Стала похожа на тень. Она так и не смогла найти тропку к прежнему своему любимому, ей так и не удалось вырвать его из когтей мрачных воспоминаний, ей было трудно ужиться с его зловещим молчанием, с его нескончаемой депрессией, с его лютой злобой, с частыми срывами, драками и запоями. Не было недели, чтобы он не являлся домой с разбитой в пьяных потасовках физиономией. Его каменное в шрамах лицо и неподвижные мёртвые глаза сеяли в душе молодой женщины ужас. Она не выдержала такой жизни. Ушла, забрав трехлетнюю дочку. Перекантовавшись на гражданке около года, сменив не один десяток рабочих мест, он через верного друга, занимавшего пост в силовом ведомстве, оказался в СОБРе. Здесь, он сразу почувствовал, что его душа наконец-то обрела относительный, если можно так сказать, покой.
Каждый выезд на операции связанный с риском, будь то, освобождение заложников, захват наркодельцов или разборки мафиозных структур, был для него настоящим праздником. Он буквально преображался на глазах. Оживляясь, словно удав, почувствовавший весну после зимней спячки. Улыбался, отпускал прикольные шуточки, словно из рога изобилия сыпал цитатами великих, за что за ним закрепилось прозвище «Конфуций». Товарищи по оружию привыкли к таким резким переменам в его настроении. Их это нисколько не удивляло. Многие из них прошли через «горячие точки», и у некоторых из них были аналогичные проблемы, было своё особое отношение ко всему в жизни.
Было серое январское утро. Ночью прошёл небольшой снег, покрывший будто лёгким пуховым одеялом все вокруг. Рядовые Привалов и Чахов по прозвищу Чаха, выставив перед собой АКМы, медленно брели по узкому заснеженному проулку чеченского села. За заборами заходились, гремя цепями, захлёбываясь в яростном лае, лохматые псы.
— Чаха, дай сигаретку, а то мои совсем в кашу превратились, — сказал Привалов, вытряхивая на снег из кармана раскисшую пачку «Примы» и остатки развалившихся сырых сигарет. Нежный выпавший накануне снег сразу окрасился рыжими пятнами. Словно оспинами.
— Стефаныч на днях балакал, что в конце месяца нас наконец-то заменят, — отозвался, втянув голову в плечи, окоченевший Чахов, протягивая напарнику сигарету.
— Дождёшься от наших козлов! Читал обращение командования?
— Имел честь удостоиться лицезреть сию писанину.
— То-то, же! Так что про смену, Чаха, забудь!
— Как это забудь? С какой это стати? Я уже оттрубил с лихвой то, что мне положено! Тебе-то ещё тянуть лямку, а мне-то, за какие коврижки?
— А помнишь, была лента «Как закалялась сталь»?
— Сериал, что ли?
— Да, нет! Из старых ещё фильмов. Там ещё молодой Лановой играл Павку Корчагина.
— Я такой не видел.
— Так, вот! Эпизод, там есть, когда они железную дорогу строили, сдыхали от тифа, голода и холода? Там тоже ждали смены, стояли под дождём на перроне, но вместо смены из города на паровозе прикатил мужик в кожанке с маузером и сказал: «Смены не будет!» Вот и с нами также поступят. Вот, увидишь! Приедет какой-нибудь пузан с лампасами и озадачит нас на очередной боевой подвиг!
— Совершенно нет никакого желания «шпротами» становиться!
— Думаешь, у меня есть? Или у Ромки с Танцором?
— Бляди штабные! Посылали на три месяца, а мы сколько тут торчим? Уже второй срок скоро закончится. Свихнуться можно!
— Так и до дембеля не дотянешь!
— Вон, Серёгу увезли, совсем крыша съехала!
— Да, Серёжку жалко! Не повезло парню!
— Тут у любого мозги заклинит.
— Скоро, похоже, за нами очередь…
— Домой вернусь, на «гробовые» мотоцикл куплю. Покруче какой-нибудь. «Хонду» или «Ямаху». Мне ещё до армии предлагали. Есть у меня один знакомый байкер. Васька Череп. Это кличка у него такая. На кожаной куртке, на спине, у него череп светящийся с костями намалёван. В темноте светится, словно приведение. Васька любит по ночным улицам гонять. Весь из себя. Весь в коже. В заклёпках. В цепях. «Ява» у него была, просто загляденье, красавица. Вся хромированная. Вылизывал её как невесту, а тут как-то смотрю, запердуливает во двор на вишнёвой «Хонде», увешанной жёлтыми фарами. Ни х…я, себе думаю! Спрашиваю его, на какие шиши надыбал?
— Бля! И спички отсырели! Хер, теперь зажжёшь! Бл…дство сплошное! — расстроился Привалов, чиркая спичку за спичкой о коробок.
— Погоди! Не мучайся! Сейчас дам огонька, — Славка Чахов, покопавшись в кармане, извлёк на божий свет узкую блестящую зажигалку с кнопкой на торце.
— Так это же Святкина! Слямзил, что ли? Признавайся, Чахлый! — сказал Привалов, узнав зажигалку Танцора.
— Как можно? Ты, что охренел? В один миг салазки загнут! Ты что, наших не знаешь? Танцор проспорил!
— Гляди, я проверю!