— Фьють! — свистнул Володька Кныш, оборачиваясь к Свистунову. — Ну-ка, молодняк, сгоняй за водичкой! Сварганим чаек. Только живо! Одна нога здесь, другая там!
— Почему опять я? Я уже ходил за водой! Пусть Привал валит, его очередь! — состроив кислую мину, огрызнулся Свистунов.
— Не видишь, я занят, в «козла» играю? Ты же все равно ни хера не делаешь! Вот и дуй! — огрызнулся, сдающий карты, Привалов.
— Ну-ка, разговорчики в строю, зелень! Сейчас у меня оба пойдёте!
— Стефаныч, извини за нескромный вопрос, почему тебя комбат «жопастым» зовёт? Уж больно любопытство распирает, — спросил Егор Баканов, почёсывая жёлтую мозолистую пятку.
— Жопастым, говоришь? — усмехнулся старший прапорщик. — Это, мужики, очень давняя история. Поехали мы как-то с женой в город за покупками, Сафронов нас по пути подкинул на служебной машине. Зашли в универмаг. Жена, конечно, сразу к витринам со шмотьем, а мы с майором стоим посреди магазина, глазеем по сторонам. А тут какая-то бабка, уборщица, пол мыла, шваброй шмыгала взад-вперёд. Добралась и до нас. Ткнула меня сзади острым локтем в задницу и говорит сердито: « Ну, ты, жопастый, сдай в сторону!». С тех пор жена и Сафронов и кличут меня «жопастым». Вот и вся история!
— Ну и бабка! — откликнулся Кныш.
— В самую точку! Признайся, Стефаныч! Метко подмечено! — засмеялся Баканов.
Через полчаса появился озябший «молодой» с румяными как яблоки щеками.
— Ты куда пропал, Свисток?
— Через Моздок, что ли километры накручивал?
— Ну, тебя, Свистунов, только за смертью посылать! — добавил, сморкаясь в грязный платок, сержант Головко. — Когда на смертном одре буду лежать, тебя за костлявой пошлю!
— Там какие-то крутые ребята пожаловали! Все из себя! — отозвался замёрзший Свистунов, усевшись вплотную к печке и протягивая скрюченные от холода красные пальцы.
— Приехали только что, разгружаются. Я как раз мимо проходил. Все в облегчённых «бронниках», у троих «винторезы».
— "Винторез" хорош на близком расстоянии, а для дальней стрельбы лучше «взломщика» пока ещё ничего не изобрели.
— Да и калибр у него будь здоров, прошьёт только так, вместе с бронежилетом. Хрен заштопают!
— Неудобная штуковина, слишком тяжеловатая! Ребята из 22-ой бригады под Карамахи дали как-то подержать, так я весь изогнулся как бамбуковая удочка, куда уж там целиться!
— Ну, ты, чудила, Привал! На хрена, из «взломщика» стоя-то целиться, — засмеялся сержант Кныш. — Выбрал позицию, залёг и щёлкай «духов». У него планка, знаешь какая?
— Какая?
— До двух тысяч!
— Да там ни хера не увидишь!
— А оптика тебе на что?
— Приехали спецы, похоже! — сказал, выглянувший наружу, любопытный Пашка Никонов. — На шевронах физиономия в берете наполовину волчья.
— Так это же — «оборотни»! Спецназ. Круче парней не встречал, лучше им под руку не попадаться, — живо отозвался старший прапорщик Стефаныч. — На куски разорвут. Пискнуть не успеешь. Видал их как-то в деле.
— Раньше тоже подготовочка была, будь здоров, — вставил рядовой Чернышов. — Дед мне как-то рассказывал. В войну это было. Ему тогда лет тринадцать-четырнадцать было. Он старший в семье. Жил на Украине под Днепропетровском. Фронт приближался, каратели засуетились, стали деревни жечь. А он, тогда с матерью и младшими на островах в камышах от немцев прятались. И нагрянул в деревню взвод полицаев-карателей. Напоролись горилки, устроили бешеную стрельбу, потом в сиську пьяные спать завалились.
На рассвете, когда ещё стелился над озером туман к острову, где скрывалась семья, причалила лодка. Дед рассказывает, перепугались насмерть, душа в пятки ушла. Оказалось, наши. Разведчики. Три бойца. Узнав, что в деревне пьяные полицаи, переправились скрытно на берег и вырезали всех до одного.
— Лихо, однако! Крутяшки были, видно, ребята, — протянул удивлённый Пашка Никонов.
— Потом они вернулись на остров и сообщили, что днём подойдут «наши». Утром дед с матерью отправились до родной хаты, а там до хера убитых. Если нагрянут немцы, постреляют и сожгут все вокруг к чёртовой матери. Что делать? Ну, решили сховать трупы, стали с матерью таскать волоком убитых в огород, где прятали в кустах, в высокой ботве…
— А мой дед воевал под Курской дугой, — отозвался Володька Кныш. — В девятнадцать лет старшим сержантом попал на передовую после военного училища. Поучили шесть месяцев и на фронт, почти как нас. Думаете, он что-нибудь рассказывал о войне. Практически ничего. Единственное, что помню, он вспоминал, как они бежали зимой восемнадцать километров от немцев, которые прорвались на их участке фронта. От роты осталось двенадцать человек. Провоевал пять месяцев, пока не получил тяжёлое ранение: осколок мины под коленную чашечку угодил. Хотели ампутировать, да не дался, да и хирург пожалел бедного парня. Молоденькая медсестра-еврейка ему свою кровь отдала. С тех пор все шутил, что теперь может запросто в Израиль поехать. Он у меня с двадцать четвёртого года, а их, кто родился в период с двадцатого по двадцать пятый после войны всего три процента в живых-то осталось…