Взрывной волной ударило в спину, отшвырнуло в кусты, чиркнуло по «сфере» и бронежилету, вырвало клок из плеча бушлата. Кныш, после того как сверху осыпало ошмётками, приподнял голову. В голове стоял невообразимый гул, уши будто набили ватой. Несколько раз сглотнул. Потряс головой. Вроде полегчало. Оглянулся. Пацаны, что тащили за ним Конфуция лежали вповалку, кто как, задетые осколками.
— Феня! Или мина нажимного действия! — мелькнула у него нехорошая мысль. Ближе всех к нему на боку полулежал рядовой Чахов.
— Суки-и!! Суки-и!! — протяжно хрипел, не переставая как заезженная пластинка, легкораненый Чаха, вытирая пальцы, вымазанные в грязи и зеленоватом гусином помёте о штанину. У Чернышова правой лодыжки, как не бывало, из почерневших лохмотьев хлестала тёмная кровь. Он, молча, пытался приподняться, опираясь на растопыренные дрожащие руки. На искажённом, на забрызганном кровавой росой лице неподвижно застыли широко открытые глаза. Тут же, рядом с ним навечно притих прошитый осколками, непримиримый лейтенант Трофимов из «собров», он же Конфуций. Перед ним на коленях с мертво-бледным лицом стоял младший сержант Мамонов и, вцепившись окровавленной пятернёй в ворот бушлата, бешенно тряс его. Через несколько домов от них ухнуло: кто-то саданул из «эрпэгэшки».
Через серые кусты смородины к ним, пригнувшись, из соседнего двора продирались, увешанные «мухами», братья Исаевы и старший лейтенант Колосков. Вид был у них измочаленный как у загнанных лошадей, глаза сверкали белками как у шахтёров на закопчённых лицах.
— Что с Трофимовым?! — крикнул Степан, впиваясь злым усталым взглядом в склонившегося над Конфуцием Мамонова. Тот, мигая ошалелыми глазами, пытался, заикаясь ответить.
— Че, зенки вылупил? Гони за «бэхой»! — свирепо рявкнул на младшего сержанта Колосков.
Неожиданно дверь веранды с разбитыми вдребезги стёклами жалобно задребезжала и приоткрылась, из неё выглянул седоватый чеченец лет пятидесяти в безрукавке.
— Давайте раненого в дом, — крикнул он, беспокойно оглядываясь по сторонам, нерешительно топчась на крыльце.
— Отец, верёвка или ремень найдутся? — крикнул Кныш, пережимая окровавленными пальцами Чернышову паховую артерию. Мужчина исчез, через минуту появился с узким кожаным пояском. Перетянув Святу ногу, бойцы осторожно перенесли его в дом, громыхая сапогами, прошли в большую комнату со скромной мебелью, увешанную коврами. На полу за диваном в углу сидели притихшие испуганные женщины, прижимая детей. Отключившегося после укола солдата, откинув край ковра, уложили на пол.
— Отец, подвал есть? Детей и женщин туда! Черт его знает, чем эта заваруха закончится! Не боишься? Ведь неприятности у тебя из-за нас могут быть!
Чеченец в ответ что-то хмуро буркнул в усы. Где-то за домом отчаянно затакали, чередуясь, ПКМы. По почерку угадывались Степан и Виталий.
— А лучше от греха, выводи семью за село, подумай о них! — кивнул на притихших домочадцев Колосков.
Вскрикнул и громко застонал раненый. На исцарапанном мелко дрожащем лице проступили капельки пота, неподвижные глаза светились лихорадочным светом.
— Ничего, Танцор, потерпи! Сейчас «бэха» за нами придёт! — успокаивал его сержант Елагин, подсовывая под голову Свята «разгрузку».
Где-то недалеко рвануло, в одной из рам вылетели и посыпались на пол стекла. В углу на разные голоса запричитали женщины, навзрыд заплакал испуганный ребёнок, тараща на незнакомых людей чёрные глазёнки. Рядовой Чахов, бинтуя себе пораненную ладонь, осторожно выглянул в окно.
— Квазимодо, совсем дела херовые, — негромко сказал Володька Кныш, трогая за плечо Колоскова. — Пах зацепило.
— Да, не фонтан! — мрачно протянул «собровец».
— Секира, всади ещё укол! Жалко парня!
— Сволочи!!
Володька Кныш вышел на привокзальную площадь. Был солнечный июньский день, Беспокойные стрижи, словно истребители со свистом рассекали воздух. Кругом суетился народ, с чемоданами, баулами, авоськами, кошками, собаками. Ехали, кто на юг, кто в поход, кто на дачу, кто в командировку, кто домой к маме. Володька ехал в отпуск домой к маме, к сестрёнке, к племянникам. Он со спортивной сумкой через плечо, с эскимо в руке, поглядывал на снующих пассажиров, с особым интересом выделяя из толпы стройных хорошеньких девушек.
Вдруг он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд, повернул голову и оцепенел от неожиданности.
Ба! На него смотрел, улыбаясь во всю ширь счастливого лица Елага!
Они бросились друг к другу. Прохожие, пассажиры, продавщицы мороженого, бабки с цветами с любопытством смотрели на прапорщика с боевыми наградами на груди и гражданского, которые со слезами на глазах долго тискали друг друга в объятиях.
Решили уединиться в небольшом кафе, неподалёку от вокзала. До отхода Володькиного поезда было ещё время. Взяли водки, бутербродов. Кныш разлил по стаканам.
— За ребят, за Бутика, за Дудакова, за Танцора, за всех, кого нет с нами! Вечная им память!
Выпили, стоя. Помолчали, поминая невернувшихся.
— Эх, заика, чёртов! Если б ты только знал, как я тебя люблю! — Володька Кныш хлопнул друга по плечу, взъерошил ему непослушную русую шевелюру.
— А помнишь, как Пашка полные портки наложил, когда двух «чехов» завалил!
— К…коонечно пп…поомпюю!
— Раъехались черти! Кто куда! Первым выплыл Андрюха. Долго с ним переписывались, потом он как в воду канул. Потом уж его родители написали, что на «нары», буйная головушка, попал. Крепко настучал какому-то черножопому на рынке по башке. Свистунов как-то объявился, крутой весь из себя, в «налоговой» сейчас. Трясёт толстосумов. Головко учится в Москве. Вычитал где-то в газете обращение ректора МГУ к участникам боевых действий. Воспользовался льготами, поступил в университет, ведь самый головастый из нас был. Одно слово — Головко! Бакаша, приезжал прошлой осенью, две большущие канистры мёда из деревушки притаранил. Пасека у него своя, хозяйство. Одним словом, процветает. Фермерствует.