— Язык этот очень гибок и лёгок в изучении. Выучить его — раз плюнуть. Главное, выучить имена существительные, а на их основе уже строятся остальные части речи.
— Скажешь тоже, тут в школе шесть лет долбил иностранный и все коту под хвост. Думаешь, я чего— нибудь помню? — откликнулся Пашка.
— Не мешай слушать! — прервал его лежащий с «аппаратом Илизарова» Дима Якимов.
— В России была самая мощная волна эсперантистов, потом товарищ Сталин их под корень извёл как немецких шпионов, — продолжал Вишняков. — Так вот, Ерошенко за пару месяцев выучил язык и отправился в Англию. На протяжении всего пути слепому помогали эсперантисты других стран. В Англии ему, конечно, зрение не вернули. Потом его судьба забросила в Японию, где он прожил много лет. Даже преподавал в университете. Писал стихи на японском языке.
— Что-то верится с трудом, Михалыч. Поди, заливаешь?
— Ну, тогда возьмём, хотя бы нашего современника, Эдуарда Асадова, кстати тоже поэта. Он слепой, потерял глаза на войне. Но мужик не сдался. Что значит, железная воля. Ну уж, про Валентина Дикуля, я думаю, вы все слышали? Он работал воздушным гимнастом в цирке, когда с ним приключилась беда. Страховка подвела. Упал из-под купола вниз на арену. Разбился. Повредил позвоночник. Несколько лет лежал без движения. Потом стал потихоньку, понемногу шевелить пальцами ног. И пошло. Не сразу, конечно. Страшно страдал, но не жалел себя, давая нагрузки. А сейчас, кто бы мог подумать, силовой жонглёр.
— Так это все талантливые, неординарные люди, — возразил Вишнякову Свят. — А Серёга — простой деревенский пацан. Вот, скажи! На хера, ему эта война обломилась? Изувечила, молодую жизнь исковеркала, будущее перечеркнула. Звёзд, похоже, он в школе с неба не хватал. Вот и подумай, что его ждёт впереди? Что ожидает его, калеку? Ничего хорошего!
— Пенсия с гулькин х..й! И богадельня! — добавил, вдруг оживившись, Пашка, с трудом перекочёвывая из коляски на койку. — Как пить, пропадёт пацан.
— На его месте и ты бы пропал!
— Ну уж нет, мои болезные, я не сидел бы сиднем дома, а вкалывал за семерых.
— Каким же это образом? — спросил недоверчиво Димка. — Поясни, Пашуня.
— Я же на гражданке диджеем на дискотеке в доме культуры работал. Знаменитостью местной был. Заводил публику с полуоборота. Тинейджеры толпами валили на мои вечера. Девчонки были все мои. Со мной все считались, и отдел культуры, и чиновники по работе с молодёжью. Так, что я и хромой, и слепой найду себе занятие. Обузой никогда никому не был и не буду, — закончил Пашка, откинувшись на подушку.
Наступило продолжительное молчание. В палату заглянул скучающий Антошка Самохин из палаты напротив, присел на Пашкину койку. Он без правой руки: в окопе поднял брошенную боевиками «муху», оказавшуюся с сюрпризом.
— Ты, чего Антоха кислый как лимон? — поинтересовался Димка, взглянув на бледного гостя.
— "Фантомас" замучил. Всю ночь не спал.
— Говорят, что на вертухах есть такие штуки, тепловизоры называются, — вдруг заговорил Пашка. — Что с их помощью можно засечь, спрятавшихся в лесу, боевиков. Вроде бы они чувствуют тепло человеческих тел или тепло костра. Правда, или нет?
— Да, это правда, есть такая штука, — ответил Вишняков.
— Так какого хера, мы тогда носимся с этими ублюдками. Засекли в горах или лесу, так долби их. И в хвост, и в гриву, козлов бородатых.
— Наверное, не все так просто, — ответил старший прапорщик.
— А мне, кажется, кому-то на руку это. Продают нашего брата. Все трепались про вакуумные бомбы, все уши прожужжали, про точечные удары, про «чёрную акулу». Оказалось, все это, туфта чистейшей воды! Лапши навешали! Никому не верю! Предают нас все, кому не лень. Чего далеко ходить, слышал, какого-то майора за жабры взяли, сволочь через блокпосты блокированных наёмников за «зеленые» провозил на машине. А сколько оружия боевикам продали? Что, «иглы» с неба им свалились?
Рядом с Пашкой отрешённо лежит худенький Макс, Максим Кранихфельд, молчит целыми днями. Его карие широкооткрытые глаза неподвижно смотрят в пространство и в них немой вопрос: «Господи, за что все это?» «Урал», на котором ОМОН возвращался на базу с операции, подорвался на радиоуправляемом фугасе. Он один из немногих, кто тогда уцелел.
Сегодня к нему приехали родители. Весь день в палате провели, рядом с сыном. Тихо плакали все трое.
— Вы не расстраивайтесь, — с трудом повернув голову к родителям Макса, проговорил загипсованный Вишняков. — Главное, повезло! Жив ваш сын. Других-то не вернёшь.
— Да, остальные почти все погибли, взрыв был таким сильным, от машины ничего не осталось, — откашлявшись, хриплым голосом согласился отец. Он так взволнован, что постоянно снимает и протирает свои очки, щуря по-смешному близорукие глаза. Мать с покрасневшим заплаканным лицом оборачивается к Вишнякову, кивая головой. Её маленькие тонкие как у девочки пальцы, беспокойно теребя мокрый от слез платок, мелко дрожат.
— Вон сколько ребят не вернулись, сколько их ещё в Ростове в рефрижераторах неопознанных лежит, — продолжал Вишняков. — Многие сгорели, жетонов нет. Узнать практически не возможно. Это у «американов» анализ на ДНК проводят, да слепки зубов и отпечатки пальцев берут. У них эта проблема решена, в своё время столкнулись с ней во Вьетнаме.
— А что, жетон? Вон парня недавно парализованного привезли. Пуля позвоночнике застряла. С жетоном. В девятой сейчас. Только хрен его знает, что там за номер на нем выбит. То ли, это его личный жетон, то ли, для форсу нацепил, где-нибудь найденную железяку. Никто толком не знает. Во все инстанции обращались. До сих пор не известно, ни фамилии, ни части, — отозвался Пашка.